Work Text:
Чёртов Дотторе.
Чёртов Дотторе и его проклятый план.
До безобразия дорогой наряд Регента уже успел промокнуть до нитки, что неудивительно. Переться зимой в лаборатории Доктора было отдельным удовольствием — мало того, что этот придурок имел привычку закапывать все свои места обитания на несколько метров под землю, так он ещё и не соизволил ни к одному из них проложить хоть какую-то дорогу или подземный ход. В Снежной, где метель воет круглый год, продираться через метровые сугробы без какого-нибудь автоматона или хотя бы лопаты было равносильно самоубийству. Это, в общем-то, было главной причиной, по которой Панталоне редко навещал друга зимой, но сегодня чёртового Дотторе угораздило умереть. Или не умереть. Откуда Панталоне знать? Дотторе не отвечал по каналу сообщений, но он делал это практически всегда, и его молчание хоть и не подтверждало вероятные исходы, но точно не успокаивало. Чёртов Дотторе.
Панталоне даже не знал, кого он сейчас ненавидит больше — самого Доктора, Коломбину, которая умудрилась его убить (или не умудрилась?), Арлекино и Сандроне, которые так рьяно способствовали этому, или Путешественника, ради которого этот спектакль был сыгран. Наверное, всех сразу. Он обязательно отыграется: и на Коломбине, хотя всё ещё не придумал, как именно, и на Арлекино... скорее, на её любимом доме Очага. О, еë прекрасных сироток ждёт очень, очень долгая и холодная зима, он больше ни одной лишней копейки не выпишет на их счёт. И стоит только Путешественнику ступить на территорию Снежной, как тот узнает, что такое по-настоящему холодная месть. Очередное проклятие срывается с синих от мороза губ, и Панталоне делает последний рывок из сугроба к двери лаборатории, благополучно оставляя ботинок в сугробе. Он даже не заметил. Насколько это вообще сейчас важно? Панталоне всем весом наваливается на стальную дверь и проталкивает её внутрь, но не успевает сделать и пары шагов, когда один из сегментов Дотторе загрёбает его в свои неуклюжие, грубые объятия. Регент даже не успел осознать кто именно из сегментов это был, но всё равно тут же сомкнул руки в ответ, нежно положив их поверх пыльной одежды и закрыв глаза.
—Я почти...
—Я знаю.
Панталоне тяжело выдыхает и утыкается носом в обугленный меховой воротник Доктора. Сердце обрывается и рушится куда-то глубоко, и по всему окоченелому телу разливается тепло.
Жив всё же. Как хорошо... Он уже и забыл, что несколько минут назад проклинал Дотторе чуть ли не сильнее прочих.
Трудно держать дыхание ровно, когда ты минуту назад впервые за десятилетия унизился до той степени, что полз в чужую обитель, периодически на коленях, параллельно перебирая в голове все возможные и невозможные варианты исхода, и впервые за много лет молясь неизвестно кому, чтобы этот придурок был жив. Чтобы твой придурок был жив. Регент наконец отрывается от воротника Дотторе и кладёт заметно дрожащие от холода и утихающей злобы руки мужчине на щёки, поднимая лицо на себя и ещё несколько секунд просто рассматривая его. Как хорошо, что не было сегодня этой треклятой носатой маски на его лице, и алые глаза, сощурившиеся, явно не привыкшие к свету, мерцали в полумраке. Удивительно, но Дотторе даже не огрызается, как сделал бы в другой день, хоть и скалится недовольно, и Панталоне не может сдержать улыбки.
—А... Прайм где?
—Я... ты издеваешься? Они чуть не убили меня. Меня, а не его!—руки Дотторе резко перехватывают тонкие запястья Панталоне и отталкивают их от своего лица.
—Я знаю,—терпеливо выдыхает Регент в ответ, даже не сопротивляясь, но делая шаг навстречу.—Но ты сбежал ведь. Всегда разумнее сбежать, чем сдаться.
—Блять, я знаю, идиот, это мои слова. Ты меня за придурка держишь?
—Иногда.
—Я тоже он, если ты забыл. Я не...
—Не копия. Я знаю.
—Всё-то ты знаешь.
Как бы Омега ни кичился тем, что "вырос над собой" после событий Сумеру, в глубине души он всё также оставался заносчивым выскочкой. Хотя задеть его самолюбие действительно стало сложнее, Путешественнику для этого пришлось почти убить его, сам факт наличия огромного эго никуда не делся. Может быть, Панталоне всё ещё получалось до него прикоснуться только потому что Дотторе, независимо от сегмента, считал его почти равным себе. Почти.
Дотторе резко отталкивает друга от себя, и его покрытая шрамами рука ползёт к лицу, чтобы раздражённо потереть переносицу. Он отворачивается, и Панталоне не может не подумать, как он благодарен сегодняшнему дню, что в этом разлагающемся мире всё ещё есть тот, кто будет искренне злиться на него не только за слишком маленький чек.
—Дальше по коридору и налево, можешь под землю вместе с ним провалиться.
—Подожди.
—Да иди ты на-
Продолжить плеваться ядом Дотторе не позволили тёплые губы, бесцеремонно прижавшиеся к нему. На вкус правда создавалось ощущение, будто вся невысказанная желчь так и осталась на его губах, но Панталоне было сейчас абсолютно всё равно.
—Ты же и так знаешь, что я имел ввиду,—наконец прошептал он, не особо потрудившись оторваться хотя бы на секунду.
—Пф,—Дотторе дёрнул головой, демонстративно отворачиваясь. Руки Регента, крепко схватившие его за воротник, сжались ещё сильнее.
—Я серьёзно.
—Знаю.
—Мне единственному было не плевать на твою "смерть".
—О, если бы я не видел, как ты ползёшь сюда, я бы не поверил.
—Гадёныш,—горячо выдыхает Регент и дëргает воротник на себя, останавливаясь в секунде от встречи с чужим лицом. Из-под мокрых ресниц он долго вглядывается в красные глаза напротив, гораздо дольше, чем позволил бы себе в любой другой день.
—Бог ты или нет, я всё ещё твой самый преданный верующий.