Work Text:
В свои сорок семь Тимоти Дум-Дум Дуган уже многое понимал о любви. Или думал, что понимал.
В его жизни всякое случалось, особенно по молодости. Дуган успел разного повидать и попробовать, ирландская кровь она такая… Горячая и непредсказуемая. И хоть были у него любимые женщины, и детишек он успел им наделать, Дуган помнил, как по-другому бывает. А на войне, когда много дней вокруг тебя одни мужики, и от адреналина может крышу сорвать в любой момент, и за жизнь хватаешься со всей дури, уже не особо задумываясь – чужая крепкая задница выглядит просто как задница, особенно, если опыт есть, а жажда жизни бьет по тебе крупнокалиберными.
Война ведь такое дело – то ты сутками не знаешь, чем занять себя до следующего приказа, а то все происходит с такой молниеносной скоростью, что дышать забываешь. И когда без дела сидишь, а вокруг на много миль ни одного паба, надо же себя чем-то занимать, вот и Дуган стал наблюдать и делать выводы. Благо, посмотреть ему было на что опытным глазом.
Он ведь, как увидел тогда, впервые, их нового сержанта, сразу понял, что… да все понял. И про него и про себя понял. То, что Барнс до одури красивый парень – ему бы в Голливуде сниматься – это понятно, какая кровь там намешана в жилах сложно было сказать, ну так мало ли в бруклинских трущобах красивых ребят? Вон у них больше половины 107-го такие крепкие красавцы, но уж до чего чувственно Барнс курил сигареты, и бедрами покачивал при ходьбе, когда думал, что не смотрят… Губы облизывал. Любимую свою снайперку чистил умело и сноровисто, и сразу заметно было, что продолговатые предметы ему нравится ласкать чуткими пальцами, уж Дуган в этом толк знал. И иногда глаза у сержанта делались такими грустными, как бывает только в любовной разлуке. А вот жены или девушки не было, письма он только матери писал, и от нее же и приходила ему почта.
Сержанта Барнса очень хотелось крепко так обкатать, заботливо и по-взрослому, но Дуган понимал – не по зубам он ему. Даже по молодости не взялся бы, тут особый подход нужен был. А вот наблюдать было интересно.
И то, что парень смазливый такой, не помешало ему в свое время стать одним из лучших сержантов 107-го. Да что там говорить, Барнса любили и уважали. Он же без особых усилий ангелом-хранителем для их взвода стал, и плевать, что были ребята и постарше, и поопытнее, как сам Дуган, но и салаг хватало, для которых, как водится, именно сержанты в первое время на войне – первая линия обороны, мать и отец в одном лице. Барнс на фронте ведь уже второй год был, когда они в Аццано попали и все изменилось. До проклятой гидровской лаборатории со взводом своим шел и в огонь, и в воду. Простой в общении, отличный командир и просто обаятельный парень, он мог договориться с любым. И кулаком приложить при необходимости – Дуган на своей шкуре испытал, и перед высшими чинами заступиться, и по душам поговорить. За то и любили сержанта и уважали.
Но вот когда Стив Роджерс этот огромный, в дурацком синем костюме, ворвался их вызволять из гидровских клеток, и стал расспрашивать с горящими глазами и резким бруклинским акцентом про сержанта Баки Барнса, тут Дуган и понял. Про Роджерса все понял. И про них с Барнсом. Ребята к тому времени уже сержанта своего мысленно похоронили и отгоревали, ведь знали, куда забрали его гидровские твари, но каким-то чудом повезло парню, и Роджерс вытащил его еще живого из лаборатории. И как Роджерс вообще попал на завод Шмидта, против начальства попер – постепенно стало легендой, с которой и начал свой героический путь Капитан Америка.
Все догадки Дугана подтвердились, когда они в лагерь возвращались – Роджерс на Барнса все наглядеться не мог, а у того глаза огнем горели, хоть сам и белее мела был.
Поначалу в Воющих Коммандос сержант поопытнее капитана оказался. Роджерс быстро учился, но в первое время Барнс подсказывал многое, советовал, как лучше. Но не давил. Да как давить – Роджерс упрямец тот еще, если задумал что-то, то не попрешь, сделает по-своему. Барнс то и сам живым из Аццано вышел благодаря его упрямству.
Поговаривали, что Капитан Америка и сержант Баки Барнс были, как братья родные. Ну, лучшие друзья с детства, братья по духу, об этом все знали, и даже в газетах об этом писали позже, когда слава про Воющих по стране прокатилась. Только Дуган не верил в такое их братство. Братья по оружию – да, соглашался, все Коммандос были братьями по оружию, в прямом смысле, как тот английский король сказал, со слов которого и название пошло: кто со мной в этой битве кровь прольет, тот станет мне братом по крови, братом по оружию. Роджерс и Барнс были братьями по оружию – при случае действовали, как слаженный механизм, с одного взгляда понимая друг друга, а такое на вес золота в бою. И перекрестие прицела первоклассного снайпера Барнса не раз спасало горячую голову Стива Роджерса. На этом братство заканчивалось. На брата родного так смотреть не будешь, в этом Дуган был уверен.
Что у них там по ночам в палатке происходило, Дуган не особенно задумывался (старался не задумываться), они свои дела тихо делали, и вообщем-то доказательств у него никаких не было, что мутят парни любовь запретную перед боженькой и осуждаемую обществом. И не то чтобы присматривался он сильно, но замечал и припухшие губы сержанта, и засосы на шее у капитана. И ничего необычного не было в том, что могли вдвоем засидеться у костра, когда одному из них приходилось в карауле стоять. Тихо переговаривались и курили, будто случайно прижавшись коленями. Одну на двоих сигарету. Роджерс редко курил сам, у него и сигарет то не было и зажигалки. Протягивал руку и просто вынимал сигарету у сержанта изо рта и присасывался к ней так жадно, словно душу пытался высосать.
Что они там еще могли высасывать друг у друга, Дуган не знал, но догадывался. Но так уж произошло, что после одного случая желание узнать конкретную информацию у него отбили навсегда. А стоило всего лишь почувствовать затылком холодное дуло снайперской винтовки Барнса, когда он пытался выяснить, что за странные звуки слышатся в чаще леса за лагерем. Роджерс со щитом наперевес и улыбкой Капитана Америка немного успокоил колотящееся сердце. Барнс тоже улыбался, только как-то не по-доброму. И Дугану жить захотелось больше, чем прислушиваться к странным звукам в чаще леса.
По чесному, Дуган не завидовал им совсем – когда такое происходит с людьми, если с одним из них что-то случится, кто второго по кусочкам собирать будет? Уж Дуган всякого навидался за свои сорок с лишним. Для него же они, как дети были, мальчишками с горящими глазами и сердцами, готовыми ради друг друга хоть в ад.
Может быть, ему просто хотелось этих двоих сберечь – любовь их запретную и жизни, но он понимал, что они вдвоем кого угодно уберегли бы, а уж друг друга и подавно. Только хотелось очень, чтобы выжили оба. Или умерли в один день, чтобы один из них не остался без другого. И самому пережить их обоих не хотелось. Потому что такая любовь редко встречается. Даже на войне.