Work Text:
«Нет».
Стало первым словом, которое пришло на ум Ван Ибо, стоило услышать отца. Тот сидел за столом, разглядывал что-то на стеллажах. Пахло кожей дивана, книжной пылью и чернилами, привычно измазавшими отцу пальцы.
Почерк мамы походил на летящих изящных птиц, а у них с отцом — сколько не старался учитель каллиграфии — только на давленных тараканов: дрожащий усик крыши, вывернутая лапка откидной и месиво кишок, должное означать все остальные части иероглифа.
У Ван Ибо тоже были грязные пальцы.
— Не хочу, — наконец сказал Ван Ибо, не подобрав ничего иного.
Отец посмотрел.
Тут же пришло чувство — неуютное и неприятное. Ван Ибо сам себе показался жуком, пришпиленным к бархатистой подушечке в чей-то энтомологической коллекции. Ещё смутно живой, но уже погибающий, пронзённый насквозь через нервный центр — ганглий, так это называл учитель естествознания.
Ван Ибо ненавидел жуков.
А теперь ненавидел ещё и Сяо Чжаня — неизвестного доселе и невиденного, чьё предназначение… Нет, «предназначение» не подходило. Оно делало Сяо Чжаня вещью, предметом, который для чего-то подходил, а вряд ли так было.
Сяо Чжань был таким же как Ван Ибо, только двенадцатилетним и это меняло всё. Пока у Ван Ибо ещё была каллиграфия и естествознание, он уже, вероятно, учился танцевать и стрелять.
Стало завидно. И совсем не по себе под взглядом отца, внимательно следившим за происходящим.
Ван Ибо старался, чтобы на лице ничего не отражалось.
Пусть это было почти враньё, которое отец ненавидел и хватался за лёгкую бамбковую палку, чей свист предварял удар, но Ван Ибо не хотел, чтобы лицо выдало его сильнее сказанных слов.
— Ну что ж, — медленно проговорил отец. На миг Ван Ибо подумал, что сейчас он продолжит: «Если ты так категорически против…» — а он был категорически — но отец вздохнув закончил: — тогда тебе придётся выяснить значение слова «надо».
Ван Ибо поморщился, понадеявшись, что вышло незаметно, но судя по взлетевшим бровям отца — нет.
Значение слова «надо» он знал. Пожалуй чересчур хорошо. Надо было быть тихим, надо было говорить правду, надо было сидеть на мучительно длинных уроках, где речь шла о ненавистных насекомых — настоящих или выведенных его рукой, надо было улыбаться дочерям материных подруг и сыновьям отцовских друзей — отчего всё вышло именно так, а Ван Ибо не хотел и предпочёл бы остаться один, залезть на раскидистый дуб во дворе и никогда не спускаться. По крайней мере до тех пор, пока все не разъедутся, и в конюшне не останутся только их лошади, а в гараже только отцовский служебный автомобиль — чёрный и хищный, похожий на пантеру, застывшую на капоте.
Ван Ибо знал слово «надо», но оно ему совершенно не нравилось.
— Да, отец, — вздохнул он и с тоской посмотрел за окно.
Там всё зеленело августом, крона того самого дуба обещала укрытие.
Да только не спрятаться от Сяо Чжаня, от того обещания, которое дал отец, от того, что они теперь — отныне и навсегда, предназначены друг другу, как будто и правда были вещами. И когда-нибудь, отсюда — из восьми ровно лет — бесконечно далеко, и предстоит пожениться, и неважно, если не случиться любви.
У мамы с отцом случилась, Ван Ибо точно знал. Хотя о их браке сговорились так же, и не было никаких причин полагать, что выйдет что-то иное, чем ледяное уважение дедушки и бабушки с маминой стороны, или не менее ледяное презрение со стороны отцовской.
Вряд ли Ван Ибо так повезёт.
— Можно я пойду во двор? — вежливо спросил Ван Ибо, манимый раскидистым дубом.
— Иди, — со вздохом кивнул отец. — Иди.
И Ван Ибо ушёл, и тень непроглядно густой кроны укрыла его, и там в её глубине, темноте и тиши он принялся представлять: а каков Сяо Чжань? Его будущий муж, настоящий жених, сейчас бесконечно далёкий. В столице раньше начиналась весна, летом всё изнывало жаром, позже приходила зима и не становилась такой суровой как здесь, в Бэйчэне, далёком от блеска стрельчатых дворцов, какими видел их Ван Ибо, разглядывая альбомы.
— Наверняка он дурак, — пробормотал Ван Ибо, обрывая завязи желудей — зелёные и гладкие, они походили на пули. — Наверняка.
Хотелось, чтобы было не так. Но Ван Ибо сомневался.