— Раздевайся.
— Я что, не могу тебе в одежде попозировать? — удивился Шульдих.
Кроуфорд усмехнулся и скрестил руки на груди.
— Можешь. Но модель же должна мне нравиться, а ты мне нравишься больше всего без одежды.
Кроуфорд пытался получить максимум удовольствия в ситуации, в которой оказался по собственной глупости. И теперь действовал по принципу: если вас насилуют, как минимум расслабьтесь, а лучше — перехватите инициативу и возглавьте процесс.
Всё началось невинно — с опрометчиво брошенного Кроуфордом комментария. Он ещё не договорил до конца, а уже понял — попал. Не надо обладать особым даром, чтобы предсказать, чем кончится дело, когда у Шульдиха вспыхивали любопытством глаза и на губах появлялась эта его плутовская улыбка.
Интерес Шульдиха никогда не остаётся гипотетическим. Он всегда переходит в практическую область. И Кроуфорд всякий раз радуется тому, что ядерная химия дорогого друга никогда не интересовала всерьёз.
Кроуфорд, конечно, попытался откреститься, но чисто для того, чтобы спихнуть всю подготовительную часть на загоревшегося идеей Шульдиха. Тот нашёл и студию, и добыл все материалы, которые Кроуфорд затребовал. Последняя доставка добралась до них ещё две недели назад. И Кроуфорд решил, что дальше тянуть — это испытывать судьбу.
— Имей в виду, без портрета я отсюда не уйду, — сощурился Шульдих.
— Это очень серьёзная угроза. Не волнуйся, я принесу тебе спальник и еду, — насквозь фальшиво посочувствовал Кроуфорд и пододвинул к мольберту столик, на котором принялся раскладывать необходимые инструменты.
— Если я останусь здесь ночевать, то твоей спине придётся пострадать.
— С чего бы?
— Ну, кто-то же хотел необузданного секса вечером, — лучезарно откликнулся Шульдих и стянул штаны.
— Я уже не так молод. Если что, потерплю до твоего возвращения в кровать.
Скорее всего, за этот ответ Кроуфорд ещё поплатится, но как приятно было в моменте увидеть вытянувшееся лицо Шульдиха. Перестрелка словами до сих пор ни одному из них не приелась.
— И моё настроение?
— И твоё настроение.
Этот спор вечен: кто из них больше хочет другого. Но сойтись на взаимности не желают оба. Неспортивно?
Кроуфорд подошёл, встал вплотную, протянул руку и стянул резинку с волос Шульдиха. Он неспешно наклонился, заглянул в глаза и только потом обласкал губы любовника поцелуем.
Шульдих потянулся навстречу за продолжением, но Кроуфорд уже отстранился.
— Так гораздо лучше. Когда синева темнеет, во взгляде есть нечто такое: между приглашением разделить постель и...
— ... обещанием скорой смерти? — Шульдих демонстративно облизал губы и с удовольствием отметил, как дёрнулся кадык Кроуфорда. — Я всегда думаю о том, что убить тебя было бы гораздо проще, чем иметь...
— Меня? — усмехнулся Кроуфорд и вернулся к мольберту. — Быть может. Но от «просто иметь» ты сам отказался.
— Можно подумать, это меня хоть как-то бы спасло.
Шульдих вытянулся на софе, как ему показалось, довольно комфортно. И уж чего греха таить, соблазнительно. Первые полчаса эта мысль поддерживала в нём энтузиазм, потом стало тяжелее. Шульдих завозился. Он как-то не предполагал, что любая статичная поза, если в ней задержаться на достаточно долгий срок, становится невыносимой.
— Не ёрзай, — бросил Кроуфорд. — Мне нужно завершить хотя бы набросок.
— Я читал, что наброски делаются как-то быстрее. Там пять минут, десять. А я уже целую вечность так лежу.
— Надо было заказать профессионального художника, а не любителя, который очень давно не брал в руки ни карандаш, ни кисточку, — безжалостно отрезал Кроуфорд.
Шульдих потерпел ещё немного, но Кроуфорд совершенно затишьем не обольщался.
— Слушай, а почему ты просто меня не сфотографируешь в нужных тебе позах и ракурсах?
Кроуфорд сверкнул белозубой улыбкой — хоть сейчас рекламируй американскую мечту!
— Не хочу.
— Что?! — взвился с софы Шульдих. — Совсем чувство сохранности потерял. Что думаешь, если я тебя люблю, то не придушу?..
Кроуфорд выразительно закатил глаза.
— Ты хотел, чтобы я тебя нарисовал, а меня учили именно так рисовать натуру. Если тебе рисунок не нужен, можем обо всём забыть и пойти обедать. Что скажешь?
— Нет, я хочу рисунок.
— Тогда ляг обратно, иначе я придушу тебя за то, что мне придётся начинать сначала.
Шульдих не был бы Шульдихом, если бы внушение подействовало надолго. Нет, какое-то время он всё же ещё полежал в неподвижности, тем самым позволив Кроуфорду закончить с наброском.
— Брэд…
— Почти всё.
Кроуфорд достал мобильный и сделал с десяток кадров, поиграв попутно с настройками.
— Можешь отомлеть и что-нибудь на себя набросить.
— Наконец-то, — Шульдих бодро вскочил на ноги и прямой наводкой пошёл к планшету.
— Брысь. Я не люблю показывать впроцессники. Иначе начнём всё сначала.
Угроза подействовала, хотя и вызвала у Шульдиха усмешку.
— Что, нашёл универсальную отмазку? Пользуешься тем, что я очень хочу картину от тебя?
— Не без того, — вернул ему усмешку Кроуфорд. — Сделай мне пока кофе.
Шульдих, ничуть не стесняясь своей наготы, прошлёпал к кофеварке и озаботился напитком. Подсмотреть хотелось до зуда, но он всё же не стал: с Кроуфорда сталось бы претворить угрозу в жизнь.
Время шло исключительно медленно. Под успокоительное «шур-шур» карандашом по бумаге Шульдих успел почитать книгу, поиграть в мобильную игру, позаниматься делами и немного офигеть от скуки. Это всегда было чревато. И последствия обычно приходилось расхлёбывать Кроуфорду.
Шульдих призывно изогнулся на софе. Он прекрасно знал, что хорош, ещё лучше представлял — в каких позах соблазнителен настолько, что могло сорвать крышу и у импотента. А им Кроуфорд не был.
— Не отвлекаю? — томным голосом спросил Шульдих.
— Нет.
Кроуфорд даже не посмотрел в его сторону, слишком сосредоточенный на рисовании. Тем более что от карандашного наброска он наконец перешёл к краскам. И если как рисовать карандашом Кроуфорд вспоминал последние две недели — совсем уж херню сделать не хотелось, то за краски он не брался очень и очень давно.
Впрочем, едва ли Шульдиха могло остановить чьё-то невнимание. Он продолжил всячески извиваться на софе, справедливо рассудив, что рано или поздно Кроуфорд обратит на него внимание, и тогда его старания окупятся. Шульдих любил ловить тот момент, когда у Кроуфорда темнели глаза и тот неосознанно задерживал дыхание, глядя на Шульдиха.
Шульдих не ошибся. Кроуфорд и правда бросил на него взгляд, знакомо задержал дыхание…
— Не забывай макать кисточку в краску, — ехидно заметил Шульдих.
— Краска должна немного подсохнуть. Слушай, а ты не хочешь одеться? Воспаление лёгких — не шутка.
Хорошо, что под рукой Шульдиха не было ничего тяжелого, иначе у Кроуфорда были все шансы словить предмет лбом. Но так он только зашипел не хуже дворового кота, а потом пошевелился и замер. Взгляд Кроуфорда был ни разу не насмешливый. Он не сводил с Шульдиха потемневшего взгляда, и смех смехом, казалось, и правда забыл про кисточку в руке.
— Ты какими красками рисуешь? — вкрадчиво спросил Шульдих, который неожиданно словил кураж там, где не ожидал.
— Что? — опешил Кроуфорд.
— Краски какие?
— При чём тут краски? — Кроуфорд с подозрением посмотрел на кисточку, а потом на палитру и тубы.
— Ну, они на масле? — уточнил Шульдих, поймав недоумевающий взгляд Кроуфорда.
Услышав вопрос, тот расхохотался едва ли не до слёз. Шульдиху не понадобилось даже подкидывать Кроуфорду видение того, как это могло бы выглядеть. Воображение Кроуфорда и без того было не бедным — и всё нарисовалось в красках, да в таких, что и подсматривающий телепат прыснул со смеху.
Кроуфорд от греха подальше отложил кисточку, вытер выступившие под очками слёзы с глаз и подошёл к Шульдиху. Он зарылся пальцами в рыжие волосы и поцеловал его.
— А как же желание получить картину?
— Она не убежит, — выдохнул Шульдих. — У неё нет ножек. Но ты про краску ответь всё же. Я забыл смазку.
— Зато я захватил.
— Ты что, это предвидел?
— Я это предусмотрел.