Work Text:
— Удивительно, что ты не воспользовалась случаем обзавестись новыми знакомствами, — Лаума умудрялась находить её везде, где бы она ни пряталась. Обернувшись, Нефер облокотилась на скрипящую ограду крыши, выходящую на празднующую, шумную площадь, и смирилась с тем, что отдохнет лишь в следующей жизни. — Не против моей компании?
Учитывая, что подобное происходило уже несколько раз, Нефер начинала подозревать, что это было не совпадением, а особым даром Лаумы – видеть всё, на что падает лунный свет. Тратила она его, как и все свои остальные таланты, совершенно не на то и абсолютно напрасно.
— Кто сказал, что я им не воспользовалась? — съязвила Нефер, но взять с Детей Морозной Луны было нечего, а благотворительность она не любила. Кроме точного понимания местных трудностей и забот, и душевного удовлетворения от взгляда на прекрасную деву, впрочем, на всякую, в их общении не было никакого практического толка.
Лаума казалась выше на полторы головы, но почти всё из этого были рога, и, если их спилить – хотя это было бы таким же изувечением, как сжатые корсетами внутренности дам Кур-де-Фонтейна или перебинтованные стопы госпож из страны золота – разница бы составила всего полголовы. Гораздо сильнее ощущалась общая мощь: она была крупнее её, но не так, как мужчины больше женщин, а скорее как не-люди больше людей; её плечи были гораздо шире, крепче, чтобы можно было нести эти огромные рога и груди, принесшие бы обычной женщине, не благословленной поцелуем луны, сплошные несчастья и тяготы.
Рассматривая всякого человека как куколку-марионетку с проволокой вместо позвоночника, и зная о том, как легко человеческий хребет ломается, если надавить достаточно сильно, Нефер видела, насколько толстые, прочные у Лаумы кости. В какой-то степени это даже восхищало, вызывая желание дотронуться, проверить наощупь; возможно, в этой легкой зависти было виновато полуголодное детство, из-за которого ее собственный рост едва перевалил за метр семьдесят.
— Может, вернешься к общему празднованию? — пока Нефер задирала голову, смотря на луну над ними, опиралась об ограду то локтями, то ладонями, меняя положение рук и ног, Лаума стояла строго и смиренно, словно её молебен никогда не заканчивался.
Глядя на шрамы на её руках, Нефер вспомнила, что когда была ребенком, то любила ловить бабочек. Они были так похожи на изумруды, за которые дрались и ссорились взрослые, что местная детвора, выдумавшая себе валюту из редких листьев, камней и жучков, как деньги у родителей, считала их такими же драгоценностями.
Ей очень хотелось почувствовать себя богатой, а еще – могущественной и причастной к чему-то прекрасному, и она рвала бабочкам крылья на части, надеясь, что они смогут отрастить себе ещё, но каждый раз они лишь умирали. Чем больше она касалась их крыльев своими пальцами, тем сильнее те истончались, становились уродливыми и прозрачными, и даже их красота исчезала.
Однажды, в очередной раз оставшись лишь с липкими, покрытыми легкой зеленой пылью пальцами, она пожалела об этом, почувствовав себя глупым, жалким бедным ребенком, убивающим, в отличие от взрослых, даже не за настоящие драгоценности. Это чувство вины не проходило до тех пор, пока она не выросла и не поняла, что эта игра была не постыдней солдатиков или дочек-матерей, а такой же подготовкой к взрослению, ведь именно так поступают люди с другими людьми.
— Хочу побыть одна, — Нефер отмахнулась от детских воспоминаний, повела рукой. — Не задерживайся со мной, а то тебя потеряют все твои бедные и обездоленные.
Лаума была бессмысленно добра ко всякому дитю человеческому и звериному, находя в себе сострадание даже к тем, кому в наказание за подлость стоило вырвать язык или когти. Несмотря на все слова Нефер о том, что стоит хоть немного пожалеть своей души или крови, та продолжала оплакивать преступников и плотоядных, отказываясь хоть раз взглянуть на них другим взглядом, словно глаза начинали подводить Нефер уже сейчас, и она бесконечно ошибалась.
— Я уже с ними.
И так было во всём: они умудрялись знакомиться с двумя разными людьми, на поверку оказывающимися одним и тем же человеком, делиться на две разные стороны в наблюдении за житейскими трагедиями, и даже когда смотрели на одно и то же небо, то видели, казалось, совершенно разную луну.