Work Text:
Когда Майку — начало декабря, иней размазало по крыльцу и он чуть не поскользнулся в одних носках — пришло письмо с нью-йорским адресом, он удивился. Всего на секунду — осмотреться вокруг, будто кто-то мог выпрыгнуть из угла и рассмеяться, — и решил не вскрывать. Вот так просто. Оставить в покое.
Он, например, не отправлял никаких писем в Нью-Йорк. Ни в прошлом году, ни в этом. Как будто это было важно в тот момент — напомнить себе об этом.
Оставить в покое.
Когда Майку пришло письмо с нью-йорским адресом, он держал его в руках так долго, что ногти приобрели синеватый оттенок, как печать в уголке. В приоткрытую дверь дома и рукава футболки замело кусачего холода и предвкушения одиноких праздников.
Майк спрятал конверт в карман, когда увидел, что нет имени отправителя. Достал снова и продолжил крутить на ладонях, не вчитываясь.
Нью-Йорк. Прошлый год и позапрошлый тоже, Рождество всегда было отличным праздником, но Майк решил его возненавидеть. Это было просто, как и все остальное в последнее время. Как и оставить письмо в кармане.
Майк распечатал конверт. Нью-Йорк — крутилось и крутилось у него в голове, как маячок в спутнике или слабый радиосигнал.
«Уважаемый Майкл Уиллер.
Спешим сообщить, что Уильям Байерс стер вас из своей памяти. В связи с этим просим не напоминать ему о себе ни при каких обстоятельствах.
С уважением, Lacuna Inc».
Майк сложил письмо обратно в конверт. Подумал, как было бы смешно вызвать с утра скорую или полицию.
«Доброе утро, у меня обморожение. Жизненно важных органов. Пальцев, рук, мозга, всего сразу или той штуки, что важнее всего. Хотя мозг ведь умирает последним, так что не переживайте за сердце. Я сознание теряю, галлюцинации вижу. Такая вот штука.».
«Доброе утро, шериф. Меня тут с ума сводят».
Майк вернулся в дом. Конверт помялся в сжатой со всей силы руке и в кармане. Иней блеснул, когда фонари вдоль улицы выключили.
***
Майк возненавидел Нью-Йорк сразу же, как только он перестал быть концепцией. Чем-то далеким и нереальным. Как место, куда чужие отцы уезжают с лотерейными билетами и не возвращаются. Как город, который только всяким героям защищать от демонов и потусторонних сил.
— Я уезжаю. В Нью-Йорк.
Затем возненавидел Нью-Йорк как концепцию. От ненавистных вещей всегда было так просто сбегать. Например, Майк ненавидел лимонную газировку и поездки в гости в бабушке.
— Майк. Посмотри на меня. Я уезжаю.
От лимонной газировки отказаться было проще простого, со вторым пришлось постараться. Позакатывать глаза, поспорить пару раз с отцом и еще тысячу раз — с мамой. «Хорошо», — согласилась она в итоге, — «Можешь не ехать. На научись нести ответственность за то, что принято объяснять».
Конечно, с годами становилось сложнее. Например, Майк возненавидел сложные разговоры. Во всех возможных концепциях. От них сбежать — только в отрицание или собственную голову, в которой все было и так — хуже некуда.
Это как зарыться под одеяло посреди ночи. Монстры постоят в ожидании немного и вернутся обратно под кровать и за шкаф.
— Майк.
Уилл не выдержал и тронул его за запястье. Наклонил голову немного тоскливо, когда Майк отшатнулся и молча приоткрыл рот. Закрыл. Оглянулся так, будто его собственный подвал вдруг стал декорацией к фильму, и сейчас придут люди, разберут всю эту фальшь по кускам и оставят в порядке действительность.
Действительность, в которой все знакомое и родное еще не кончилось. В которой они — еще Дастин, и Лукас, и Макс, и Джейн, конечно, но Уилл в первую очередь — планируют только партию, поход в кино, вкус мороженного.
В которой нет никаких уездов. Боже мой, Майку ведь пришлось поговорить об этом с Дастином совсем недавно. Он любезно решил шокировать его первым.
«Вот так, значит», — хмурился и повышал голос Майк, как первое проявление того, о чем потом —жалеть, —“Ты сбегаешь».
«Я уезжаю, Майк. Не сбегаю. Сбегаешь сейчас только ты».
Так Майк возненавидел правду.
— Здорово, — вырвалось из Майка так искусственно, что у Уилла на лице отразилась мигрень. В подвале мигали гирлянды и лампочки, все было таким ненастоящим, что страх Майк тут же проглотил, как микстуру, — Круто. Куда?
— Ты невыносим иногда, — Уилл покачал головой, его голос был мягким, как все детские обещания. Приблизился снова, Майк не шевельнулся и запомнил вот что: он обожал, когда Уилл так с ним говорил, даже если о ненавистном, — В Нью-Йорк.
Недавно они смотрели фильм, в котором на Нью-Йорк обрушилась бомба. Здания валились с картонным хрустом так правильно, что Майк рассмеялся.
— Круто, — прочистил горло и повторил Майк теперь так, будто честно. Губы от улыбки должны были лопнуть.
«Кошмарно. Катастрофически отвратительно», — подумал Майк, вот, что правда.
Улыбка Уилла была светом сквозь отсутствие подвальных окон и отсутствием какой-либо жалости. Майк встретил ее жжением в глазах.
С ним случалось такое в детстве, когда жизнь бывала до того доброй и ясной — объятья непрошенные, любовь, в которую можно верить, — что он не знал, как реагировать.
Уилл сжал его руку вдруг, так правильно и хорошо, словно все понял. И ни на секунду Майку не поверил.
— Ты будешь в порядке? — спросил, и Майк задумался, когда это Уилл научился говорить так по-взрослому трогательно. Его это напугало до ужаса и он перестал дышать.
Уилл все еще держал его за руку, его пальцы были так близко к точке пульса, что стоило бы убежать. Спрятаться. Предложить больше никогда не говорить.
Больше никогда не говорить. Просто. Не предлагая.
— Конечно, — кивнул Майк, забыв, о чем они вообще говорили. Точно. Нью-Йорк, — А ты?
— Еще бы, — заискрился Уилл снова, и Майк понял, что — о боже — Уилл счастлив. Оставить все это, что значило Хоукинс, компанию. Майка.
Уилл счастлив, а Майк в ужасе. Так закончилось все. Вне подвала сгорало лето, и Майк нарисовал в голове: он должен быть раз за него. Он и был. Честно.
Лукас и Макс бросили в Майка похожими новостями еще через несколько дней. Обняли его крепко-крепко — еще один ужас, привыкать к перманентному — и предложили тут же: «Приезжай в гости. Мы будем скучать».
Уилл его в гости не звал. Майк не спросил его, будет ли он скучать.
Наверное, потому что в какой-то момент все же сбежал. Наверное, потому что испугался — тон взрослый и ласковый, и это так страшно — услышать ответ.
***
Конверт с сумасшедшей новостью: без имени, но с обратным адресом. Майк смотрел на него день, ворочался в постели второй, на третий схватил с полки в коридоре случайную книгу про сны и видения и тут же выбросил.
Не позвонил, потому что: во-первых, в письме было сказано, что нельзя. Во-вторых, у него не было номера.
Майк полетел в Нью-Йорк. За окном был пейзаж трагичный и серый, стекло иллюминатора обожгло лоб, когда Майк попытался заснуть. В голове — чиркнуть зажигалкой и захохотать — одни выгоревшие сорняки. На соседних местах подростки пинали ногами сидения друг друга мерзко и беззаботно.
Майк достал блокнот. Реши он сейчас — годы, ошибки, неловкие толчки в грудь вместо объятий — написать Уиллу письмо, задать вопросы или ответить на парочку, что бы он написал?
«Дорогой Уилл» — зачеркнуть. Глупо.
«Уилл. Привет» — карандаш выпал из рук, когда самолет слегка затрясло. Майк потянулся за ним и ударился головой.
«Кажется, ты обо всем догадался. Мне стоило догадаться тоже, ты всегда был умнее меня, а еще смелее, я всегда говорил. Наверное ты злишься на меня (злился то есть), тебе никогда не нравились ложь и несдержанные обещания, а я солгал тебе (думал ты не заметишь) и теперь обещания сдержать не получится (хотя на самом деле, это ты виноват. Как мне теперь быть?) Я бы сказал, что это на тебя не похоже, но прошло время и теперь, ну, кто знает. Если бы тебе было интересно, я бы признался, что в ужасе. Что меня затрясло и заклинило. Что какие-то вещи — в моей жизни, я имею в виду, ведь что я могу знать о твоей — не меняются».
Самолет шел на посадку, Майк захотел съесть бумагу. Окно — лед, трещины улиц на высоте, вот бы они разошлись по шву и ушли на глубину Атлантиды — поймало его отражение. Скованность плеч и темноту взгляда.
Прошло два года. Уилл должен был измениться. Сколько обычно проходит времени, прежде чем люди, однажды ставшие друг другу лучшими, замечают изменения друг в друге?
Майк сжал лицо в ладонях. Самолет мог бы не идти на посадку а просто падать, мчаться носом вниз прямо на центр города, оставлять за собой очертания дыма и гари, грести под себя людей, машины, неловкие встречи и неудавшиеся разговоры. Никто из пассажиров не выживет.
Так было бы проще.
Письмо с нью-йоркским адресом. Адрес — непримечательная дверь на длинной улице, Майк обошел ее дважды, чуть не споткнулся о собаку и нервно оглянулся, когда какая-то женщина позвала его тезку-ребенка с балкона.
В тесном помещении, где цветов в горшках было больше, чем воздуха, девушка с взглядом радушным, как у палача перед казнью, представилась регистратором. Майк возненавидел цветы в горшках, девушка предложила ему воды. Пожала плечами, сказала: «Ничего страшного. Вы получили письмо. Такое бывает».
Уилл всегда любил фэнтези чуть больше фантастики, смотрел Звездные Войны больше за компанию, чем с искренним интересом, уходил из комнаты, стоило поднять тему слухов о хоукинской лаборатории, где точно проводят опыты над людьми.
Майк верил в науку — еще бы, — но всегда чуть больше — в истории. В то, что неровности слов можно перечеркнуть и исправить, перебросить действие, выйти на счастливый конец. Исправить все в последний момент, найти надежду если не в кульминации, то точно в развязке.
Растянуть самый легкий сюжет на миллионы страниц, решить все проблемы между абзацами.
«Ты не прав», — сказала ему Джейн, когда он попробовал стать самым искренним человеком на свете. Майк смотрел не в потолок, а на нее. Сердце билось спокойно и ровно, — «И ты это знаешь. Подумать только: мы оба здесь, и жизнь для тебя вдруг стала сложнее».
«Я люблю тебя», — сказал Майк, потому что попробовал стать самым искренним человеком на свете. Лежать на ее коленях было так же легко, как на ковре в доме Дастина во время ночевки с попкорном и последними сводками об инопланетянах над Невадой.
Джейн ничего не сказала, но потянулась к нему, чтобы провести теплой ладонью по его волосам.
Майк точно знал: он умел любить, но совершенно не знал, что с этим делать.
Все остальное исчезло между абзацами.
— Научный прогресс не знает преград, — говорил ему воодушевленный кто-то в белом халате, и это причина, почему Майк добавит к смерти внутренних органов тахикардию, — и повреждение мозга теперь не проблема, а возможность для каждого. Люди имеют право на еще один шанс. Стереть воспоминания, да. Мистер Уиллер, вы не рисуете?
— Майк. Майкл, — поправил, неожиданный смех пережал ему горло. Стереть человека как лишние детали в рисунке.
Майк видел, как Уилл это делал. Объяснял даже — Майк спрашивал, подбородок упирался в плечо, — но всегда заканчивал бормотанием: «Конечно, эти персонажи должны стоять рядом. Но посмотри: композиция не складывается». Майк предлагал перекрыть желтую краску синей, Уилл смотрел на него так, что смех — единственное, что оставалось.
— Уилл стер меня, — повторил Майк по-дурацки. Мужчина в халате вздохнул.
— Мистер Байерс? Да. Люди имеют право двигаться дальше.
«Он уже двинулся дальше. Это было два года назад. И он был счастлив», — хотел возразить Майк, но промолчал. Задел локтем один из горшков — честно, случайно — когда девушка в регистратуре протянула ему визитку.
— У вас грустный взгляд. Ну, ничего. Знаете, как это приятно? Когда одно утро и такое же, как всегда, и совершенно новое.
Майк взял визитку. Зачем-то. Она утонула в кармане куртки среди чеков и блокнотных листов.
Уилл бы рассмеялся, наверное, если бы узнал — если бы у Майка была возможность ему рассказать. Он ведь действительно пробовал начать рисовать. Добавлять штрихи-завитки-образы к строкам все новых и новых историй. Рисунков и красок в какой-то момент стало больше, чем букв. Они — истории — в какой-то момент стали похожи одна на другую.
Прошло два года, всего-то. И у Майка закончились мысли.
Майк взял визитку. Вышел на улицу. Нью-Йорк — шум, джазовая музыка из ресторана, машина резко повернулась и водитель накричал на гидрат. Нью-Йорк — сущий кошмар, отсутствие воспоминаний, но присутствие Уилла. Где-то, где Майк никогда не будет его искать, а Уилл пройдет мимо, даже если — чудо рождественское — они столкнутся плечами на оживленном переходе и обернутся. Уилл скажет: «Простите, я вас не заметил», мягким и взрослым голосом, потому что будет думать о планах, будет свободен, будет двигаться дальше.
Отсутствие воспоминаний. Еще раз.
Майк рассмеялся так громко, как положено главным героям, которые в своей кульминации теряют все, чтобы обрести заново. Как положено тому, кто репетировал извинения — очередные-несносные — и переживал паническую атаку из-за того, что заслужил, но чего на самом деле никогда не было.
Майк смеялся, влага заледенела в уголках глаз. Шарф скатился с плеча и угодил в слякоть. Девушка из регистратуры подглядела за ним в окно, поджала губы в смешном сострадании.
Майк подумал, что нужно бы прогуляться по городу. Сходить на Таймс-сквер или хотя бы в кофейню. Может быть, в бар. Создать самое горькое воспоминание из всех возможных, примерить на себя чужую фантазию о чужой жизни.
Жизнь ощущалась настолько чужой, будто карьер и обрыв — последнее воспоминание, которое ее стоило.
Майк рассмеялся. Вернулся в Хоукинс.
Позвонил по номеру на визитке спустя пару дней.
***
Майку сказали, что придется остаться в Нью-Йорке на какое-то время. Майку сказали, что придется вернуться в Хоукинс — катастрофическое расточительство на перелеты, ему понравилось представлять падающий самолет снова и снова: крики, истории без финала, битое стекло, — чтобы собрать вещи.
Все, что напоминает о Уилле. Или, как сдержанно объяснили — Майк чувствовал себя собакой в приюте, которую забыли пристрелить — «о человеке, которого вы хотите стереть».
— Я не хочу его стирать, — огрызнулся Майк, как ребенок. В Нью-Йорке выпал снег, жизнь ощущалась пробежкой по сугробам до поезда, на который не хочешь садиться и на который опаздываешь, — я просто должен.
Просто это казалось самой простой — как сломать себе шею голыми руками, облить все тетради и дом заодно бензином и бросить спичку— вещью на свете.
— Конечно, — кивнул мужчина в халате немного рассеянно. Непристреленной собаке бросили кость. Собака заскулила.
— Вам станет лучше, — пообещал мужчина в халате, и Майку захотелось что-нибудь показательно громко сломать.
«Тебе станет лучше», — сказала Джейн, когда в грузовик была сложена последняя коробка с вещами. Джойс курила за углом проданного дома так, будто такое смешное горе был смысл скрывать. Джойс обняла Майка на прощание нервно и колюче, будто Майк какое-то смешное горе скрывал, а она всегда о нем знала.
Джонатан — учеба в университете, приезды редкие и даже не на праздники, постоянные оглядки по сторонам, которые Майк понимал слишком хорошо, — тронул его за плечо и сказал: «Из тех людей, кто был рядом с Уиллом, ты всегда нравился мне больше всех». Майк возненавидел Джонатана. Во-первых: за то, что сказал «людей», а не «друзей». Во-вторых: за то, что сказал «был». В-третьих: за то, что солгал.
Джонатан обнял его, и Майку захотелось расплакаться ему в плечо.
Джейн обняла его, как скульптуру из льда. Не как на прощание, а как навсегда.
Майк пнул почтовый ящик бывшего дома Байерсов, когда грузовик скрылся за поворотом, пришлось ходить с гипсом на пальце неделю. Майк закричал, когда грузовик скрылся из вида, и проплакал на крыльце бывшего дома Байерсов до самого вечера.
Когда Майк вернулся в Хоукинс за вещами — коробка превратилась в коробки, коробки превратились в мешок, мешок превратился в мешки, стены и полки превратились в ничего и Майк не мог больше спать, — ноги странно привели его к бывшему дома Байерсов снова.
В доме горел свет — плюшевые игрушки на подоконнике в детской и ни одного рисунка, приклеенного к стеклу, — мужчина в бейсболке вышел к забору, потому что Майк рассматривал несоответствия слишком долго.
— Вы что-то хотели? — спросил, и Майк представил в его ладони ружье.
— Нет, извините. Мой близкий человек раньше жил здесь, — объяснил Майк. От неловкости и веселья захотелось, чтобы в ладони мужчины было ружье.
Если Джонатан решил не называть Майка другом Уилла, Майк тоже не будет.
«Кто мы друг другу теперь?» — написал Майк в блокноте на третий из перелетов, — «Ты меня не знаешь, а я даже скорбеть не могу. Злиться — тоже. Наверное, я все еще рад за тебя, Уилл. Наверное, я никогда не перестану обманывать».
Мужчина нахмурился и кивнул. Не вернулся в дом, пока Майк не скрылся за поворотом. Может быть, показалось, но в его глазах мелькнуло сожаление тоже.
Нью-Йорк был исколот огнями и перспективами, как ножевыми. Стоя на Бродвее, прижавшись спиной к одной из витрин, Майк представлял Уилла здесь.
По-другому. Уиллу шесть, Джойс держит его за руку, роняя продукты из пакета, они идут в большой кинотеатр. Уиллу двенадцать, у него есть любимый магазин сладостей и соседка в многоквартирном доме, собаку которой он иногда выгуливает за два доллара в час. Уиллу шестнадцать, они с Джонатаном в новой машине и в пробке слушают the Clash так громко, что из соседних машин им сигналят. Уиллу двадцать.
Майка затошнило. Он обязательно позвонит Дастину, или Лукасу, или Джейн. Найдет Стива, который все еще в Хоукинсе и которого Майк избегал со смешным и жалким усердием. Скажет: «Привет. Я был в Нью-Йорке, но не помню, зачем. Вот бы этот город сгорел дотла».
«Если бы не Хоукинс, детское одиночество и страх размером с планету», — написал Майк в блокноте перед тем, как сотрудники компании пришли в его номер в мотеле с оборудованием, — «Могли бы мы с тобой знать друг друга?».
— Проснетесь как ни в чем не бывало, — объяснили ему и задернули шторы, — будто никакого Уильяма Байерса и не было в вашей жизни.
«С таким же успехом можно было просто выстрелить мне в висок», — подумал Майк, но не сказал.
«Если бы я не обманывал», — мог бы написать Майк в блокноте, но не написал. Снотворное растекалось по венам и Майк, кажется, рассмеялся, только очень несуразно и медленно, потому что он лишал себя Уилла, а значит, лишал себя жизни, — «Я бы признался, что злюсь. Чудовищно злюсь, Уилл, злюсь на тебя, я в такой ярости, что если бы закричал, порвал себе связки. Признался бы, что злюсь на себя гораздо больше, чем на тебя. Я избегал тебя совершенно осознанно, в тот вечер в подвале я хотел схватить тебя за плечи до хруста, трясти и просить остаться, признаться, что я могу смириться с уездом любого из нас, но не тебя. Сказать, что я трус и придурок, и я не понимаю, за что ты терпел меня все это время, а теперь понимаю — ты не терпел. Уилл, я был твоим другом когда-то, я хотел быть им и оставаться несмотря ни на что, но я был таким отвратительным другом. Может быть, если тогда — ты помнил однажды, а теперь не имел бы понятия, — я сказал то, что хотел, сделал то, что хотел. Все могло быть по-другому».
«Я тоже об этом не вспомню. Если бы я мог, проснувшись завтра — утро такое же, как всегда, и совершенно новое, — я бы в ту же секунду пожалел о том, что наделал».
— Все в порядке, — сказал сотрудник компании, будто отнимать у людей жизнь — это что-то обыденное, — начинаем.
Работа такая: составить из воспоминаний Майка карту и стереть-вырезать все жизненно важные органы.
Карта воспоминаний Майка была похожа на карту Нью-Йорка, если бы на него обрушилась бомба.
***
«Lacuna Inc.». Личное дело Уильяма Байерса:
Я Уилл Байерс, и я собираюсь стереть Майка Уиллера из своей памяти. Когда я подумал о такой возможности, я расплакался и разбудил своего соседа. Он спросил, все ли со мной в порядке, я ничего ему не рассказал, и он спросил, может ли мне стать лучше. Я ответил, что, кажется, да. И пришел сюда.
Я никому не рассказывал про Майка здесь, хотя когда-то казалось, что я могу говорить только о нем. Например, после нашего знакомства мой старший брат прошел стадию от «Как здорово, что Уилл нашел друга», до «Могут ли они забыть друг о друга хотя бы на день» за неделю.
Забавно. Как будто я подозревал, что так будет проще.
Майк, особенно в последнее время, часто говорил, что все может быть проще, хотя я знал его достаточно, чтобы понимать: в голове Майка Уиллера никогда ничего не бывает простым. «В последнее время» — это за вычетом двух лет, я имею в виду. Часто — это при том, что мы едва говорили.
Однажды я задал ему какой-то глупый вопрос, прикусил себя за язык и постарался забыть как можно скорее, потому что он промолчал. И ответил спустя три дня посреди обеда.
Мы не говорили два года. Он не писал писем, хотя мой старший брат кака-то упомянул, что передал ему мой новый адрес. Я не оставил номер телефона, потому что Майк не попросил. У меня все еще есть его. Я положил бумажку с ним в вещи, а потом понял, что знаю его наизусть.
Мне кажется, Майк всегда понимал, что проще не будет. Я разозлился на него за это: в последние дни — за вычетом двух лет — потому что понимал это всегда тоже. Мы не поговорили об этом. Мы вообще не поговорили.
И не поговорим. Господи.
Но я собираюсь попробовать сделать все проще. Вы ведь собираетесь уведомить его об этом, да? Интересно, разозлится ли он. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что да.
***
Солнце, переброшенное через забор. Рука мамы, которая так крепко держала его будто с рождения, но ее не было уже час — в детстве это значит вечность — и Майк хотел броситься на поиски, разодрать себе ногтями ладонь.
— Я люблю тебя, — сказала она. Солнце всходило на кончиках ее волос, щекочущих щеки, когда она наклонялась поцеловать его в макушку, — Постарайся найти друзей.
Майк понятия не имел, как искать друзей. Солнце было горячим, как страх на липкой коже детей, со смехом пробегающих мимо него к песочнице и столу с игрушками. Майк следовал за своим одиночество и пришел к качелям, где другое одиночество вырастало до размеров планеты.
Майк читал книгу про космос и мифы недавно. Говорят, если планеты вдруг становятся рядом — или Луна с Землей, Майк знал, что Луна — не планета, хоть и долго не мог понять, почему — должно случиться что-то хорошее.
— Хочешь быть моим другом? — спросил он у другого одиночества и почувствовал себя вдруг очень глупо. Друзей точно находят не так. Не могла же его мама подойти однажды к отцу и сказать: «Хочешь быть вместе всегда?».
Хотя, откуда ему знать. Может быть, когда он вырастет, он так и сделает.
— Хочу, — ответило ему одиночество, и солнцем стал момент, когда страх и страх нашли друг друга и стали друзьями. Майк улыбнулся, потому что мама часто говорила, что он красиво улыбается.
— Я Майк.
— Я Уилл, — улыбнулся ему друг, и Майк подумал, что мама Уилла точно говорила ему то же самое.
Они оттолкнулись от земли одновременно. Майк спросил, любит ли Уилл читать книги про космос, Уилл ответил, что брат читает ему книги про драконов. Майк ничего не знал о драконах.
Они пообещали друг другу увидеться на следующий день, Майк не мог перестать махать рукой на прощение, а мама улыбалась так счастливо, будто жизнь состояла только из красоты.
В сердце Майка горело солнце.
Если бы он мог проникнуть себе в голову, он бы почувствовал, как его сердце выдергивают из груди на живую.
У Майка ничего никогда не бывало простым.
В книге про космос было написано, что жизнь однажды возникла из ниоткуда и пустоты.
Это — первое воспоминание. Так — с солнца, любви и забытого навсегда одиночества, но теперь — с пустоты — началась его жизнь.
***
«Lacuna Inc.» Личное дело Уильяма Байерса:
Майка никогда не было просто любить. Иногда это было по-настоящему невыносимо.
Мы были детьми, значит быстро понимали друг друга и с трудом — все остальное. Мы были детьми, которых другие дети предпочитали обходить стороной. Мы были детьми, поэтому нам это нравилось.
Майку нравились люди, поэтому он для них был испытанием. Я помню, как Лукас подошел к нам впервые: наш одноклассник и сосед Майка, он видел нас, а мы его, и, наверное, мы были похожи на щенков в стеклянных вольерах в зоомагазине. Мы с Майком были во дворе, Лукас вытянулся весь у газона и помахал нам рукой. Я помахал в ответ. Майк закатил глаза. У нас на коленях лежал справочник по Подземельям, нам нравилось фантазировать, но в какой-то момент я сказал: «Для нее нужны еще люди», и Майк сделал такой лицо, когда он уже знает, что ответить, но все равно делает вид, что думает.
Лукас сказал, что он любит эту игру тоже, спросил, может ли присоединиться. Я сказал: «Конечно». Майк сказал: «Ладно». мы переглянулись так, будто впервые друг друга не поняли.
Лукас был замечательным. Он таким и остался. Они с Майком все равно стали лучшими друзьями, хотя когда Майк сказал ему об этом впервые, мне стало немного грустно. Мы были детьми. Людям всего хочется быть для кого-то особенным.
Потом появился Дастин и случилось еще больше смешного. Но да ладно.
В тот день, когда мы оба без опаски стали называть Лукаса другом, Майк вдруг приехал ко мне домой поздно вечером. Велосипед громко ударился о порог, и небо уже усыпали звезды, Майк сказал моей маме: «Простите», и «Можно у вас на ночь остаться?», я стоял на лестнице и был отчего-то напуган.
Мы уже ложились спать, а Майк так и не сказал ни слова. Я выключил свет, Майк лежал на полу на матрасе и смотрел в потолок, я смотрел на него с угла кровати не с опаской, а с беспокойством. Он сел и обнял колени, будто от холода.
Сказал: «Иногда я ужасно боюсь, что ты вдруг исчезнешь», и так и не посмотрел на меня. Я спустился к нему на матрас. Это не было странно. Было темно, я случайно стукнул его локтем по коленке, но нащупал запястья и пообещал, что не исчезну. Я мог прищуриться и все равно не разглядеть, его лица и эмоций. Он сказал: «Спасибо».
Сказал кое-что еще.
Мы уснули рядом на том матрасе. В ту ночь я почувствовал себя плохим человеком, потому что Майк грустил, а я был счастлив, потому что еще я почувствовал себя особенным.
Конечно, я чувствовал себя особенным не только из-за Майка. Но чаще всего — благодаря ему.
А потом исчез Майк. Я был грустным, а он — счастливым, и мы перестали понимать друг друга, и нам не помогло детство, не помогли обещания. Лукас сказал однажды: «Вы ведь всегда были особенными друг для друга», я был зол, а Майк — счастлив, и я ответил: «Может быть. Но это больше не так».
***
Майку всегда нравились люди, потому что они были для него испытанием.
Воспоминания, как бусины, которые так красиво умела выплетать его сестра — осколки детства в гирлянду над чьей-то кроватью: сначала появилась Макс. Зарево хаоса, люди состоят на семьдесят пять процентов из воды, а она — из глумливости, но Дастин и Лукас тянулись за ней, как взросление тянулось за каждым из них незаметно.
Мама сказала Майку, потому что он был расстроен, а она это чувствовала: «Это нормально, когда кто-то для кого-то становится неожиданно важным». Майк догадывался, что, раз она взрослая, у нее даже от него есть свои тайны.
Майку было тринадцать. У него не было никаких тайн, и проблемой мирового масштаба была девчонка, решившая все сломать.
— Научись заводить друзей, — посоветовала она ему — девчонка, вокруг которой все уже было сломано, у которой было тайн больше, чем у всей партии вместе взятой. Она была самой взрослой. Майк понял это однажды, и они смогли друг к другу притереться локтями.
— Я умею, — буркнул Майк и оглянулся. Уилл был рядом, не заинтересованный в аркадах настолько, насколько Майк был заинтересован в своем лучшем друге. Они уходили вдвоем показательно — Майк протягивал руку, Уилл всегда за нее хватался, — хотя Дастин и Лукас их даже не замечали.
Лукас скажет потом — любовь, самая красивая, особенно первая, — что они вели себя, как идиоты. «Да», — ответит Майк тут же, отведет взгляд от чужих переплетенных пальцев. Оглянется за спину, — «Зато мы были идиотами вместе». Уилл пожмет плечами сначала, потом передумает и кивнет. Им будет шестнадцать. Все будет совсем по-другому.
Майк созвал собрание, смех да и только, где объявил, что он против принятия Макс в партию. Дастин и Лукас ушли. Уилл остался.
Они не говорили до самого снежного бала, с которого Майк и Уилл сбежали. На парковке Джойс пряталась с сигаретой, они оббежали всю школу и нашли угол у спортивной площадки. Будто им было от кого прятаться. Будто им был нужен кто-то еще.
— Мы ведь помиримся все, — заметил Уилл, а не спросил, прям как взрослый. От бега у них легкие обрастали бутонами. Они прислушивались к смешкам старшеклассников за стеной, будто у них тоже была своя первая, красивая, глупая тайна.
— Конечно, — отозвался Майк. Он видел, как на другом конце площадки Нэнси целовалась с Джонатаном, и это было не странно, но самую малость противно, — Просто прямо сейчас они ведут себя как кретины.
— Ну, они влюблены, — Уилл обнял себя за плечи. Он смотрел на Джонатана и Нэнси тоже и, кажется, ему было не противно, но самую малость странно.
«Это нормально, когда кто-то для кого-то становится неожиданно важным».
— Фу. Давай никогда не будем влюбляться, — предложил Майк, мальчик, у которого не было никаких тайн, но был лучший друг.
Если бы Майк мог проникнуть к себе в голову, он бы закрыл себе рот ладонью. Спортивная площадка вдруг ушла бы под землю, музыка из зала сжалась до шелеста радиоволн.
Уилл молча смотрел на Нэнси и Джонатана секунд пять. На Майка — все десять.
— Да, — кивнул Уилл, и Майк заметил — что-то было не так. Уилл будто обрастал тоже первой, но теперь своей тайной, кажется, в какой-то момент пальцы Майка оказались на его точке пульса, и это могло значить много чего, но Майк вспомнил, как Уилл пообещал, что не исчезнет, и все вдруг стало проще, — Давай.
Воспоминания, как круги-блинчики по озерной воде: сначала появилась Макс, и Майк ее принял. Затем появилась Джейн.
Словно из ниоткуда. Дочь местного шерифа, о которой до этого только вскользь говорили: «живет с матерью и черт знает где», она шла по дороге совсем одна, катила за собой велосипед, будто не умела кататься.
— Лихолесье — опасное место, — предупредил ее Майк, проезжая мимо и отчего-то остановившись. На озере Макс нашла красивое место в камнях и кустах, уперто называя его пляжем, и все уже его ждали, — Лучше езжай поскорее, пока не сбежались орки.
Джейн моргнула. Тогда у нее еще не было имени, но Майк помнил, как спросил о нем первым.
— Я не знаю, что такое Лихолесье, — ответила она ровно. Девочка, которая сама вся была тайной, — И что такое орки.
Майк рассмеялся. Сказал, что его друзья собираются недалеко отсюда. Пригласил присоединиться к ним.
Если бы Майк мог проникнуть к себе в голову, он бы задался вопросом, почему это воспоминание здесь, ведь в нем не было Уилла. На самом деле, он был.
«Это нормально, когда кто-то для кого-то становится неожиданно важным», — сказала ему мама.
«Да», — согласился Майк, — «Но что делать, если кто-то другой остается важным не меньше?»
«А это», — мама поцеловала его в лоб. Майку все еще это нравилось, хоть ему было тринадцать, — «Уже слишком взрослый вопрос».
***
«Lacuna Inc.» Личное дело Уильяма Байерса:
Но вот, что самое странное. То, на что не повлияли два года молчания. То, что не менялось, даже когда менялось все. То, почему я проплакал всю ночь, и пришел сюда, и хочу передумать, но не могу.
Майка никогда не было просто любить. Но я любил его. Всегда. Даже когда не хотел.
Даже когда понимал, что это никогда не изменится.
***
— Любовь — это страшно? — спросил Майк у Лукаса — своего лучшего друга — в ту ночь, когда весна сменилась летом, а значит — свободой.
— Иногда — просто до ужаса, — ответил Лукас и зажмурился, как кот в безопасности, — но в конце концов, она себя стоит.
Майк долго думал, насколько много любви в его жизни. Он любил родителей, любил сестер, как бы они иногда не бесили, любил своих друзей, любил Уилла. Конечно, любил. Так, как было не странно любить. Как что-то особенное, неприкосновенное ни к каким взрослениям, укрытое от монстров под одеялом, спрятанное под куполом из обещаний.
В воспоминаниях Майка было так много любви, что, если бы он мог проникнуть к себе в голову, она бы взорвалась. Где-то в мотеле по кровати разлетелись ошметки чувств, предательств и совсем не детских теперь уже глупостей.
Майк любил многих, а еще любил Джейн. Вроде бы. Кажется.
Ее было тяжело не любить.
Майк чувствовал себя с ней особенным. Девочка, свалившаяся вдруг с луны, она бродила по подвалу его дома, как по лавке сокровищ — мама и отец на лестнице переглядывались настороженно, — указывала вдруг рукой на что-то и просила ей объяснить. Он представлял, что это его предназначение: быть проводником загадочной чудной расы в мир, а она, всегда неожиданно строгая, хмурилась и называла его дураком. Ему хотелось смеяться.
Джейн клала голову ему на плечо. Брала его ладонь и переплетала пальцы. Майк дотянулся как-то до ее точки пульса, он был ровным, как маятник, будто для Джейн все это было легко и совсем не особенно. Будто она примеряла на себя простоту, потому что на самом деле ничего о ней не знала.
Она говорила ему что-то о личности, о том, что для нее значит Она, будто нельзя было быть собой просто так. Тогда Майк возненавидел сложные вещи, от них прятаться — до того, как в собственную голову, в которой все было и так — хуже некуда, — только в одно место.
Они уже ложились спать, а Уилл так и не сказал ни слова. Майк говорил много, жаловался, потому что был уверен, что, повзрослев, лучшие друзья поступают именно так. Жалуются друг другу на девчонок, в которых вдруг неожиданно влюбились. Прощают друг другу нарушенные обещания.
Прощают друг другу все.
Уиллу было нечего прощать. Уилл никогда ни на что не жаловался, а еще больше не спускался к Майку на матрас.
— Это странно, — сказал он голосом, заточенным, как карандаш, и отвернулся к стене. Майк не понимал, почему, но не спрашивал.
— А еще я ее — Джейн — понимаю.
Когда Майк и Джейн в очередной раз поссорились — вечер свободного лета, — Майк постучал в дверь дома Байерсов. Ему никто не открыл. В комнате Уилла — рисунки на оконном стекле — горел свет.
На следующий день все было вроде в порядке, они гуляли по торговому центру — Лукас и Макс, Майк и Джейн, Уилл, потому что Дастин вдруг подобрал Стива — никак иначе — и они пропадали где-то на свалке неделями. Майк шепнул Лукасу, что Уилл тихий. Лукас пожал плечами и сказал: «Как обычно».
Майк знал, что это не так, но кивнул. Так было проще.
И был праздник дня Независимости, и фестиваль светился всеми огнями, которыми когда-то горел подвал, в котором когда-то партия собиралась на подвиги. В ушах звенело то ли от шума фейерверков, то ли от музыки, то ли от липкого ощущения тревоги. Уилл сказал, что уходит и протянул Майку руку. Руку Майка держала Джейн, ее локоть упирался ему в бок, и это не было чем-то особенным, но, кажется, было правильным. Майк покачал головой, уверенный, что все будет в порядке. Все было по-другому, но Уилл был его лучшим другом.
Следующее воспоминание такое: они поссорились.
Это не было похоже на ссору с Джейн, потому что ощущалось, как паника или как сердце, вырванное наживую. Кажется, Майк с Уиллом были одни, кажется, у Майка в комнате, кажется, Уилл бросил на пол доску для игры или альбом с рисунками. Воспоминание брыкалось, Майк и до компаний и писем предпочел бы о подобном забыть.
— Ты злишься из-за того, что я влюбился? — спросил Майк, и Уилл посмотрел на него так, как никогда не смотрел. Майк не знал, что он так умеет.
— Я злюсь, потому что ты нарушил обещание, Майк, — Уилл был похож на бурю. Крошечный и смертельный шторм посреди комнаты, — Я тебя о нем не просил.
— Я подумал, что ты меня простил. Что для тебя это было не так уж и важно.
— Это всегда важно: обещания, которые мы друг другу даем.
— Я понимаю, что тебе одиноко, но я тоже не виноват. Так случилось. Мы повзрослели.
— Ты — нисколечко, — бросил Уилл. Майк подумал, что он ошибается. Майк подумал, что он чертовски прав.
— Прости меня, — попросил Майк и схватил Уилла за руку. Уилл ее не одернул. Пожалуйста, не говори ничего больше, — Однажды и в тебя кто-нибудь влюбится.
Уилл одернул руку. Следующее воспоминание — мятый обрывок, желчь в горле — распахнутая дверь. Ливень, молнии рвали небо на части, а дом за спиной разрушался на кирпичи и картон. Майк выбежал на порог в одних носках, Уилл уже поднимал велосипед с газона.
— Ты обещал не исчезать, — крикнул Майк, и когда Уилл обернулся, показалось, что все исправится. Вдруг сейчас выглянет солнце. Сердце встанет на место.
— Ты нарушил свое обещание. Я нарушу свое.
Ливень усилился. Майк побежал за дождевиком, чуть не сбив с ног отца. Его комнату смело ураганом, подвал ушел под воду.
Уилл уехал.
Лес всегда их пугал. Они были смелыми воинами в их же историях, но за их пределами — никогда. Возможно, когда Уилл убежал в лес один, он был скорее безрассудным, чем смелым.
Майк никогда не был смелым, но когда в их двенадцать лет один мальчик из школы обозвал Уилла словом, значения которого Майк тогда еще не до конца понимал, он толкнул его прямо посреди столовой. Сок растекся по полу, как кровь по подбородку. Возможно, это тоже было безрассудством.
Майк пошел в лес. Сначала он нашел велосипед, брошенный на дороге, он выглядел, как самый грустный на свете стих, от раската грома захотелось заткнуть себе уши. Затем — разрушенный замок. Доски, осколки, сморщенные клочки фотографий. Майк подобрал один, на нем были они, и был Хэллоуин, и они были полны счастья до краев. Как бывает в детстве.
Затем Майк нашел карьер. Вода билась о воду — кошмар о бессмысленных спорах, — ветер скинул с головы капюшон. Край был скользким, идеальным для безрассудств, и Майк подумал: что, если бы прыжок с него вслед за смелостью мог вернуть Уилла обратно.
Что, если бы Майк согласился на все сложное вместе со странным, принял бы — всего на секунду — что ему даже могут нравиться все эти кошмарные вещи, если это значит, что Уилл продолжит хвататься за его руку. Впускать в дом по ночам. Спускаться на матрас.
Если бы это могло вернуть Уилла обратно.
— Какого черта ты делаешь? — вскрикнул кто-то за спиной, и Майк поскользнулся. Кто-то схватил его за руку, и вместо воды под позвоночником оказались гравий и трава.
Уилл не был зол. Майк помнил: сбившиеся на лбу волосы, вода, капающая прямо с ушей, краснота вокруг глаз. Уилл был в ярости.
— Заключаю сделку с богом, кажется.
— Что?
— Ничего, — выдохнул Майк и позволил себе упасть. Утянуть Уилла за собой. Было мокро и грязно, и две точки пульса заходились будто в предсмертной агонии, но жизнь продолжилась.
— Ты с ума сошел. Господи. Я соглашался быть идиотами, а не сумасшедшими, — голос Уилла был приглушенным из-за облегчения и того, как крепко Майк за него держался.
— Без разницы, — Майк покачал головой. Задел воротник футболки носом, — Зато ты нашелся.
Майк помнил: однажды ночью он признался Уиллу: «Иногда я ужасно боюсь, что ты вдруг исчезнешь». Майк лежал на матрасе, а Уилл — на кровати, но он тут же спустился к нему, нашел в темноте и пообещал не исчезать. Майк сказал: «Спасибо».
А еще сказал: «Но даже если ты вдруг исчезнешь, я обязательно тебя найду».
Уилл случайно стукнул его коленом по животу, но нащупал ребра и притянул к себе тоже. У Майка — встретить одиночество на качелях, краски марать, лежать в луже и быть живым — никогда не было объятий теплее.
Первое воспоминание Майка было солнцем, а последнее могло стать дождем. Майк заключил сделку, и в этот момент все могло измениться. Странное и сложное могло стать простым, как пробуждение после кошмара, когда понимаешь, что все монстры были только горой одежды на стуле.
Нужно было только испугаться еще раз и по-настоящему.
Если бы Майк мог проникнуть к себе в голову, он бы попросил оставить это воспоминание себе. Хотя бы одно, чтобы переписать тысячу раз, найти надежду если не в кульминации, то точно в развязке, попытаться исправить все снова и снова.
Даже если бы у него получилось — все случилось бы только у него в голове.
На самом деле — два мальчика встали, держась за плечи друг друга, извинились, один покачал головой, другой улыбнулся, и обратно они пошли молча, — все случилось так, как случилось.
***
Джейн ненавидела быть той, кто свалилась с луны. Ненавидела иметь хоть что-то общее с загадочной чудной расой. А Майк обожал в ней именно это.
Они поговорили с ней о любви однажды — апрель дарил закат за закатом на озере и все чаще тянул к безумствам на свалке, — Майк спросил ее, получалось ли у него на самом деле любить хоть раз. Она сделала вид, что задумалась, но на самом деле кое-что знала. По крайне мере догадывалась.
Девочка-тайна, она в какой-то момент научилась всему простому. И никому не рассказала, чего ей для этого пришлось испугаться.
— Ты умеешь любить. Просто по-своему. По-особенному.
Она оставалась рядом, хоть ей и было чуточку больно. Майк был ей так благодарен.
— Зато теперь я понял, о чем ты говорила. Про себя, ну, Себя, и то про, как сложно иногда быть всего лишь собой.
Она рассмеялась. И сделала чуточку больно в ответ.
— Лучше поздно, чем никогда.
***
Майка вынесло к дому Байерсов в тот же вечер. На заднем дворе распускались цветы — солнечный берег вдоль дверей сарая, как что-то из страны Оз. Джойс — скрип на лестнице, она обернулась всего на секунду, и на Майка упал потолок — его впустила.
Майк не сказал ни слова, а Уилл будто и так все понимал. Они сидели поперек матраса вдвоем, их ноги упирались в стену, хотя когда-то до нее не доставали; на стене было все меньше рисунков и все больше картин.
— Мы будем чинить замок Байерсов? — спросил Майк и посмотрел на Уилла так же, как когда они с Дастином и Лукасом шли вдоль леса и снова набрели на обломки. Они спросили, что случилось, а Майк с Уиллом вдруг оба решили, что теперь это — лбом бодать синяки — их тайна.
— Не думаю. Это ведь последний год старшей школы, — Уилл пожал плечами, он казался спокойным, как мудрость, а Майк только моргнул и обнял колени.
— Ненавижу думать о том, что это последний год старшей школы.
— Кажется, ты просто ненавидишь то, чего боишься.
— Нет, — Майк хотел покачать головой, но затряс ей, чтобы Уилл улыбнулся, — Я не боюсь лимонной газировки.
— Майк.
— Уилл?
— Ты невыносим иногда.
Со стены — темнота, воображение и тайны чужие-нетронутые — на Майка смотрел трехглавый дракон. Возвышаясь над рыцарем в доспехах, он бросал ему вызов, а рыцарь был достаточно смелым, чтобы его принять. Майк знал, что это еще не все, потому что картина была незаконченной: Уилл раздраженно стучал карандашом по запястью, а Майк предлагал перекрыть желтую краску синей. Уилл провел пальцем по бумаге: «В любом случае, этим рыцарем всегда будешь ты».
Майк подумал — нет. Он на него совсем не похож.
Но хотел бы быть похожим.
— Я знаю. Прости меня, — сказал Майк, не уверенный, извинялся он за свою невыносимость, или за то, что не мог быть тем, кем Уилл хотел его видеть, или за то, что обзавелся тайнами тоже, возненавидев их тут же. Может быть, за все сразу.
— Прощаю, — ответил Уилл. Будто все понял.
За пределами матраса начинался обрыв. Смог бы Майк прыгнуть снова?
— Замок Байерсов был построен, чтобы быть убежищем, — начал Уилл тихо, и Майк придвинулся ближе всего на чуть-чуть, — Местом, куда я всегда прибегал, чтобы спрятаться, когда становилось страшно. Может, это и хорошо, что его больше нет. Понимаешь?
Если бы Майк мог проникнуть к себе в голову, он бы ответил:
«Да».
— Наверное. То есть… Надеюсь, что да.
Волшебник тоже был на картине. Он стоял чуть дальше от рыцаря, но Майк всегда находил его более храбрым, а значит, волшебник должен быть рядом и защищать, и он поделился этим с Уиллом в какой-то момент. Тот был весь в работе, на пальцах остались зеленые пятна, когда он ответил, что, может быть, но композиция не складывается. Тогда Майк попросил его переписать. Уилл посмотрел на него — это не было странно — и согласился, и попросил Майка тоже — написать.
— Ты когда-нибудь пугался так сильно, что становился счастливее? Я имею в виду, — Уилл придвинулся тоже со своей искренностью через край и коленками, но теперь они ими столкнулись. Майк прокашлялся, — Когда сначала страшно настолько, что мир должен разрушиться, но страх проходит, а мир остается цел?
— Да, — Уилл улыбнулся. Майк вспомнил мальчика, боящегося темноты, и не понял: как можно думать о чем-то страшном и улыбаться? — Когда увидел тебя у карьера.
Если бы Майк мог проникнуть к себе в голову, он бы ответил:
«А я — сразу после».
— А мне, кажется, или никогда не было страшно ничего, или страшно все уже целую вечность.
Когда Уилл посмотрел на него снова, Майк захотел стать самым искренним человеком на свете. Когда Уилл отвернулся, Майк захотел раскрыть тайну.
— Значит, мы починим Замок Байерсов.
«Однажды и в тебя кто-то влюбится».
«Прости меня».
«Однажды — уже когда-то. Боже, да как будто такое можно понять. Кто-то — я».
«Прости меня».
Если бы Майк мог проникнуть к себе в голову, он бы прыгнул с обрыва снова.
Они уснули на одном матрасе. Извели себе кости, оставшись спиной у кровати, обслюнявили друг другу футболки, отпечатали тепло на локтях, сны были синими, желтыми, а утро — зеленым, потому что последнее лето стучалось в окно ненавистно и нервно, как пульс.
Это было самое странное, кошмарное — лучшее — утро Майка. Кричать-просить оставить еще одно воспоминание — несусветная наглость.
Это был последний раз, когда Майк ночевал у Уилла. Дальше был последний год старшей школы.
***
Они починили Замок Байерсов. Лес был залит светом, как когда-то — дождем — радость-страх наизнанку, — Уилл выгребал обрывки-фотографии-рисунки из-под досок, когда протянул Майку стопку скомканных сырых листов.
Рассказ, Майк написал его почти сразу после первой сыгранной партии. О героях, которые встретились однажды, совершили подвиг и отправились навстречу следующему, поэтому в рассказе не было концовки, а в последнем предложении — точки. Майку это тогда было важно.
— У меня есть еще копия, — успокоил Уилл, но все равно осторожно разгладил пальцами кляксы-разводы, — я его переписал.
— Зачем? — спросил Майк резче, чем стоило. Будто его это обидело. То, что Уилл может переписать тексты Майка, а Майк рисунки Уилла — нет.
Уилл пожал плечами.
— Может быть, я что-то знал, — собрал в мешок остатки бумаги, на которые цвета и линии уже не вернуть, выпрямился и взглянул на Майка хитро, чтобы тот рассмеялся. Майк смотрел на бумагу, — Например, что попрошу тебя написать еще.
Майк пообещал написать, Уилл мелькнул доверием и удовольствием быстрее, чем Майк успел сложить пальцы крестиком в кармане или перестать бояться.
Лето — перечеркнутое, как первый из черновиков — мелькнуло стекляшками в калейдоскопе. Лазурь, подглядевшая за рассветом, Стив и Дастин починили одну из машин на свалке, пообещали Калифорнию и заглохли сразу за чертой Хоукинса. Все смеялись, и Майк смеялся тоже, они с Уиллом сидели вместе в ржавом кузове и чуть не вылетели на обочину, и стоило схватиться друг за друга — вопрос выживания, — а Майк впился ногтями в металл.
— Можно нарисовать то, чего нет? — спросил вдруг, и солнце спряталось за дорожным знаком, — Например, если дорога ведет в никуда, и «никуда» в композиции — самое главное?
Уилл сделал страшное — посмотрел на него обеспокоенно.
— Нельзя. Тогда «никуда» станет «чем-то».
Майк кивнул. Ответ ему не понравился.
Осень выгорела, как тетради на подоконнике. Майк сложил их в коробку.
Исчез совершенно осознанно, медленно, надеясь, что незаметно. В конце концов, он все еще собирался сдержать все обещания, кроме тех, что уже нарушил, а Уилл не давал обещания искать Майка в ответ. Но, зачем-то, искал.
— Назови мне причину.
— Джейн, — ответил Майк сразу же. Возненавидел ложь, но все же чуть меньше, чем все остальное.
— Я говорил с Джейн, — Уилл закатил глаза. Майку стоило догадаться, ведь это так просто на самом деле — быть друзьями. Кидаться в объятия, делить секреты дыханием у уха, а важные разговоры — вечерами во дворе дома, — И она сказала, что вы расстались, и ты вдруг стал таким напуганным жизнью. Что она перестала тебя понимать.
Лихолесье — опасное место. Они остановились у развилки. Дороги вели их по домам в разные стороны.
— И самое странное в этом то, что я тоже.
— Это нормально, — начал Майк, тон должен был быть взрослым, а вышел тоскливым, — когда кто-то становится неожиданно важным.
Уилл стоял у него за спиной, может быть, достаточно близко, чтобы коснуться точки между лопатками. Может быть, если бы Уилл сделал это, Майк рассыпался или обжегся. Может быть, Майк хотел, чтобы Уилл сделал это.
Хотел рассыпаться. Пролить бензин и обронить спичку.
— Ты невыносим иногда, — сказал Уилл тихо и горько. Может быть, покачал головой. Скрип подошвы по асфальту — шаг назад.
Майк улыбнулся.
— И ты важен мне. Это странно?
Уилл ушел в свою сторону, не дождавшись ответа. Майк не ответил бы, даже если они простояли так до рассвета.
Уилл не давал обещания, но, зачем-то, находил его. Снова и снова.
Снежный бал, блестки были пылью на веках, музыка — не паникой, но раздражением. Майк не посмотрел на парковку, обошел школу сразу. Ушел один, уверенный, что никто не будет его искать. Представлял на другом конце спортивной площадки Лукаса с Макс и никого больше; Джонатан не появлялся в Хоукинсе с тех пор, как уехал, Нэнси была дома вся в суете и рассказах о том, каково это — быть где-то там.
— Ты ушел без куртки, — сказал Уилл, будто прямо сейчас только такие глупости и были важными, Майк оделся, но не перестал дрожать.
— А еще — теперь именно ты ведешь себя как кретин.
Майк рассмеялся и прикусил язык; зубы стучали. Уилл встал у стены, и ему точно хотелось ругаться и задавать вопросы, и Майк был готов слушать о том, какой он кретин, сколько угодно, только ни на что не отвечать.
Уилл был красивым — моргать, чтобы не заметить раньше времени никакого взросления, — рассерженным и искренним через край. Майк — напуганным. Просто напуганным.
— Ничего. Они это переживут.
— Они заботятся о тебе.
— Им и без этого есть, чем заняться.
Уилл вздохнул. Коснулся плечом плеча. Майк подумал: если Уилл сейчас скажет, что Майк невыносим, а Майк извинится, сможет ли Уилл простить его снова?
Наверное, он скажет: «Прощаю». И посмотрит в глаза так, что будет понятно — это не правда.
В конце концов, здесь случились первые тайны. Первая ложь. Обещание — нарушенное, Майком уж точно.
— Дай угадаю: ненавидишь теперь снежный бал?
— Терпеть не могу.
— Я скучаю по тебе.
Волшебник всегда был храбрее, чем рыцарь. Майк не знал, дописал ли Уилл ту картину, но имел бы он право сейчас: попросил бы убрать рыцаря волшебнику за спину. Спина ударилась о стену, выдох — пар изо рта. Воздух глотать незаметно.
— Я же всегда здесь.
Когда Майк сказал Джейн, что, кажется, никогда не умел любить, она ответила: «Это не правда» сразу же и не задумываясь. Посмотрела так, будто что-то знала.
Уилл посмотрел на него также, только по-своему, и это было — почти — самое страшное. Заглянуть в глаза — вода, трава, жизнь, что продолжилась — и узнать о себе всю правду.
— Да. Но по-другому.
Майк кивнул. Машинально. Стало жарко и душно, как бывает, когда ночью прячешься от монстров под одеялом слишком долго, и приходится выйти на битву, чтобы продолжить дышать.
— Мы никогда не спрашивали друг друга о чем-то подобном, но все-таки, — Уилл наклонил голову. Забота, в чужих руках нескладная и скулящая, — Чего ты хочешь?
Если бы Майк мог проникнуть к себе в голову, он бы ответил:
«Тебя».
Воздух застрял бы в горле, потому что у Уилла бы точно округлились глаза, а Майк прирос ногами к асфальту, наблюдая, как мир разваливается. Школа бы рухнула, на месте площадки остался кратер от взрыва, землетрясение настигло весь город, потому что Уилл бы покачал головой, сделал шаг назад и ушел, и Майк остался на единственном клочке земли среди обломком бетона.
Или же, Уилл бы остался. Приоткрыл рот, не зная, что на такое ответить — еще бы, — а Майк пожалел бы, что под рукой нет ничего, чем можно проткнуть себе ребра. Он бы продолжил:
«Тебя. Потому что, прости меня, Уилл, это странно и сложно, я знаю, и мне стыдно и страшно, и нужно было сказать это раньше, но, кажется, так было если не всегда, то целую вечность. Тебя. Потому что однажды я влюбился в тебя».
Майк бы продолжил говорить, смотрел под ноги за тем, как собирается дождь и потоп, или вверх, за тем, как гроза начинает пожары, только не на Уилла, который — определенно и точно — был бы в ужасе.
«И все это время люблю тебя. Уилл, я люблю тебя».
И тогда Майк бы действительно стал самым искренним человеком на свете, и скатился бы вниз по стене, если бы Уилл не поймал его снова. За руку — точка пульса — все радары посреди апокалипсиса, — за предплечья и плечи, пока, наконец, не за щеки и спутанность кудрей и ушей. И пришлось бы посмотреть в глаза, узнать всю правду о себе и обо всем на свете, потому что когда-то они умели понимать друг друга так, как никто, и в них бы читалось «Я тебя тоже».
Уилл бы сказал, что Майк невыносим. Майк бы извинился. Уилл бы простил ему все.
И Майк бы поцеловал его первым — это было бы смешно в таком месте, — как хотел поцеловать у обрыва. В последнюю ночь, когда они делили матрас. Каждый раз, когда Уилл находил его после.
И Уилл бы не исчез. Держал Майка крепко и бережно — не смог бы иначе — и мир бы вернулся на место, и все стало бы просто.
Они бы отпустили друг друга всего на секунду, чтобы сбежать и поговорить, раскрыть тайны, избавиться от них окончательно и повзрослеть.
Третье воспоминание, которое Майк бы оставил себе несмотря ни на что. Воспоминание, которое никто в здравом уме не решил бы стирать.
— Хочу отдать тебе подарок на Рождество. Помнишь, ты просил написать, — Майк отстранился, голова ощущалось простудой, — Правда, текст не закончен. Пусть будет у тебя, какой есть. Он у меня не с собой. Отдам, когда увидимся в следующий раз.
Уилл терпеливо кивнул. Тогда Майк впервые смог представить в его глазах сожаление. Уилл ушел, Майк остался, и мир остался таким, каким был, а дышать проще не стало.
Когда они увиделись в следующий раз, Майк не отдал подарок. Смотрел на него так долго, что в столе должна была остаться дыра. Поверх ленты три стикера, в мусор отправился каждый: «С Рождеством (оно уже прошло)». «От невыносимого (пожалуйста, продолжай выносить)». «От Майка, лучшего друга (могу ли я стать им снова?)».
Внутри подарочной упаковки — желтое-синее — рассказ о рыцаре и волшебнике, победивших однажды дракона. Битва была кровопролитной, как красота, а магия страшной, как любовь. В конце концов, они победили и свои страхи тоже. Нашли друг друга там, где начало приключения было слишком далеким, а продолжение пути вело в никуда. Волшебник спросил, чего рыцарь хочет, и рыцарь ответил: «чтобы «никуда» стало «чем-то». В конце концов, они решили, что приключения никогда не заканчиваются, и отправились за пределы листов и концовок. Вместе.
Майк не отдал ему подарок вообще. Уилл не напомнил.
— Мы все еще друзья? — спросил Уилл, когда весна стала кистью, наполненной краской и опущенной в воду. Майк захотел, чтобы Уилл разозлился.
Может быть, он и был зол, потому что он выглядел, как самый грустный на свете стих, и на кульминацию давно пора было бросить спичку.
Майк захотел, чтобы они поругались. Чтобы Уилл признал, что это не он должен задавать такие вопросы, что это Майк — отвратительный друг, однажды до ужаса испугавшийся, что Уилл исчезнет — ничего не изменилось, — но нарушивший все обещания. Что Майк в итоге стал тем, кто исчез, а Уилл не давал никаких обещаний, но, почему-то, находил его снова и снова.
Что когда-то они понимали друг друга, как никто другой, а теперь непонятно было вообще ничего. Что это — тоже — было невыносимо.
— Конечно, — ответил Майк, и Уилл потянулся обнять его, хотя стоило бы, наверное, ударить. Майк коснулся плеча, как солнца, точки между лопатками, не коснулся воротника футболки и точки пульса. Уилл сжал его руку вдруг, так правильно и хорошо, что стоило ее одернуть.
И — Майк был уверен — ни на секунду ему не поверил.
Наверное, когда Джонатан уже стучал по рулю в нетерпении, а Уилл все оглядывался по сторонам, Лукас неловко заметил: «Вы ведь всегда были особенными друг для друга». Наверное, Уилл улыбнулся ему, и это не было грустно или тоскливо, потому что Майк знал, что Уилл был счастлив, он был таким в их последнюю встречу. Взрослый, готовый ко всем приключениям, лучший.
Майк выбрал запомнить его таким. Оставить все обещания, вопросы и тайны — с некоторыми нюансами, — оставить все это до следующей главы развязки, которую всегда можно было растянуть на миллионы страниц.
«Может быть», — ответил Уилл Лукасу наконец, потому что Майк так и не пришел его проводить, а Джонатан уже завел машину, — «Но это больше не так».
Майк вышел на крыльцо дома в одних носках и чуть не упал, споткнувшись о что-то. Сверток, не поместившийся бы в почтовый ящик ни при каких обстоятельствах. Зеленая подарочная упаковка с наклеенным стикером «Теперь здесь все так, как должно было быть». Картина, где композиция идеальна, а волшебник и рыцарь готовы к сражению плечом к плечу.
«Тебе станет лучше», — сказала Джейн, и Майк захотел ей возразить, потому что он был в порядке, потому что он верил в истории и возможность отсутствия концовок.
— Я умею любить, — сказал он вместо этого. Джейн обняла его, как скульптуру из льда, — Только совершенно не знаю, что с этим делать.
***
«Lacuna Inc.» Личное дело Майкла Уиллера:
Я Майк и, видимо, я собираюсь стереть Уилла Байерса из своей памяти.
Если честно, ваша организация — полный кошмар. Полный. Как и документы о вашей политике конфиденциальности и ваше положение о зоне ответственности, я дважды их прочитал. Стоматологи, например, лечат больные зубы, а не сразу вырывают их с корнем. Предупреждают хотя бы, если все совсем уж безнадежно.
Я думаю вот о чем: что чувствуют люди, которые обычно приходят сюда? Сожаление, тоску, гнев, обиду? Наверное, ходят здесь кругами по кабинету, объявляют, что передумали несколько раз, а потом садятся снова и плачут. Соглашаются на все, потому что человек с бесконечной мигренью вполне может согласиться с тем, что отрубленная голова хотя бы не будет ныть и раскалываться.
Скучно.
Но еще я думаю о том, что люди чувствуют после. «Утро, такое же как всегда, и совершенно новое», что, если бы все, кому вы поотрубали головы, узнали об этом? Это здание сгорело до тла. Я бы разлил бензин первым.
Вот вам история: я облажался. Когда Уилл уехал, я не побежал вслед за гребаной машиной только потому, что был уверен, что смогу сделать это позже. Что я достаточно запутал его своими страхами и странностями, чтобы позволить отойти в сторону и ему и себе.
Когда мы прощались с Джейн, мы прощались навсегда. С Уиллом мы не прощались. Это было ключом.
Вот история: я понятия не имел, что Уиллу может быть плохо из-за меня. Он был счастлив, это был план: мне было с ним так хорошо, но ему со мной? Он расстраивался. Он заслуживал лучшего. Он всегда видел во мне куда больше лучшего, чем было на самом деле.
Был ли он зол на меня, когда решил все стереть? Я думаю, да. Я думаю, что все мои страхи оказались правдой, потому что он узнал обо всем, узнал обо мне, и я не виню его за то, что он решил с этим не разбираться. В конце концов, я и сам разобрался слишком поздно. Прошло одно Рождество, затем еще одно, я выходил на крыльцо и думал: все случится однажды. Уилл где-то там, и у него все хорошо, а мне останется только догнать его, и я найду его рано или поздно.
Я ведь дал обещание. Я собирался сдержать хотя бы одно.
Вот история: я не хочу забыть Уилла, но мне придется. Вы не даете вторых шансов, вы отбираете все. Предлагаете двигаться дальше, а затем ломаете ноги.
Вот история: Я бы прыгнул с обрыва однажды. Может быть даже в этом году, может быть, в тот же день, когда получил ваше письмо. Я бы позвонил Уиллу, все еще знающему меня, приехал бы, если потребовалось, и рассказал ему все. И, скорее всего, он бы возненавидел меня. Он бы кричал, мы бы оба кричали, и он бы сказал, что я невыносим, что он мечтает не знать меня, и я бы мог просить прощения сколько угодно, но это бы не сработало. Он бы исчез, но теперь окончательно, и нам пришлось бы двигаться дальше.
Или — маловероятно. но все же — он бы принял все это. Рассказал что-то похожее. Ладно.
Мы бы сделали выбор. Это было бы ужасно, и больно, и это было бы кошмаром, случившимся наяву. Но это бы было.
Я облажался, потому что не успел выбрать это. Быть для Уилла не лучшим, а самым отвратительным человеком на свете, или быть для него никем и никогда? Выбор очевиден.
Потому что, вот история: Уилла всегда было просто любить. И я любил его, может быть, с самого начала, а может быть просто целую вечность. Я люблю его, хотя он никогда не знал об этом и теперь уже не узнает.
И я знаю, что продолжу любить его. Просто не помня об этом. Просто с переломанными ногами и с отрубленной головой.
***
Перед самым Рождеством в Хоукинсе выпал снег. Дети на улице называли это чудом, находя новую жизнь для коробок из-под холодильников и отцовских сапог, а Стив — проклятьем, меняя шины на своей новой машине. Майк был чуть больше согласен с детьми. Думал о том, сможет ли озеро замерзнуть и позволить пускать по себе трещины, когда Стив еще раз вздохнул в полном отчаянии.
— Это место проклято. Я уеду на праздник. Даже хаос в доме моих смертельно влюбленных подруг будет лучше, чем полное отсутствие хаоса в доме родителей.
Майк улыбнулся. В какой-то момент чужое счастье совсем перестало его задевать.
— Ты ведь будешь в порядке?
— Еще бы. Я не в первый раз остаюсь на Рождество один.
Ветер усилился, Стив стряхнул снег с капота еще раз. Посмотрел на Майка долго и странно, как он начал делать недавно, на каждое: «что?» отвечая — «ничего». Майк был уже достаточно взрослым, чтобы принимать спокойно и просто — у всех есть тайны. А у него — никаких.
Стив бросил в него снежок, растрепал отросшие кудри под смех и возмущения. Майк все еще не мог понять, почему когда-то решил избегать его.
Майк позвонил Макс вечером. Она спросила еще раз, не хочет ли он приехать к ним с Лукасом. Майк любил их так сильно — своих лучших друзей, — но отказался и попросил прощения за то, что был таким придурком когда-то. Макс молчала в трубку достаточно долго, чтобы Майк представил еще один странный взгляд. Сказала, что все хорошо.
Дом Майка был чистым альбомом. Светлым, пустым в этих серых стенах — раскрасить бы до потолков, откуда-то у него в ящиках были краски, — и тихим, — бегать бы кому-то по лестнице, толкаться на кухне, говоря ни о чем и проливая чай на носки, — но Майк был в порядке. Так было всегда.
Предложение на листе в печатной машинке осталось без точки, когда Майк вышел из дома. Первые звезды на темнеющем небе, огни в окнах вдоль улицы и пар изо рта. Идея замерзшего озера была глупостью, но каким-никаким приключением; Майк должен был убедиться.
Он не взял фонарик, но взял блокнот. Письма в никуда — без адреса и получателя — или стали привычкой недавно, или укладывались тут и там с самого детства. Майк не помнил. Это было не важно.
Лес его не пугал. Руки окоченели еще на дороге, ступни в легких кроссовках тонули в сугробах, когда Майк представил себя рыцарем, что в своем одиноком пути вот-вот очутится у подножия дворца. Упадет в снег, раскинув руки, и позволит себя кому-то найти. Проверить, бьется ли еще под доспехами сердце.
Озеро было чистым и темным, как зеркало, чуть чавкало на берегу — фантики, ветки и, почему-то, носок, — и Майк подумал, что оно могло бы быть теплым. Льдинка проскочит по воде — нисколько не заледенелой — блинчиком, вереницей кругов, и к небу поднимется пар, мутный, как память. Майк прищурится и увидит в нем свет, и апрель, и красоту. Подумает — просто представит, — как весной кто-то найдет это место и влюбится где-то между камней.
Лес теперь был бумагой, разлинеенным черным и белым. Стоило вернуться домой, а еще перестать быть упрямым ребенком; стоило передумать в ту же секунду, но было еще одно место. Желудок свело то ли от холода, то ли от страха. Майк выбрал второе и поэтому не передумал.
Звезды прятались в кронах и водили хороводы-созвездия. Майк вспомнил — когда-то он любил книги про космос.
Карьер был украшен оградительной лентой — кометой над городом недавно пролетел слух о детях, которые или прыгнули и утонули, или оказались здесь совершенно случайно, или только хотели. Перешагнуть ее было просто, прощупать ребра под курткой — сложнее, но Майк нескладно обнял сам себя, когда посмотрел вниз робко, как на секрет. Рябь, тихая и совсем не опасная, предлагала сделку. Напоминание о жизни в обмен на хруст скользкого гравия под промокшими в стужу ногами. Майк подошел ближе. Вода была зеркалом.
Раскинул руки. Упал в снег. Обжег горло шалостью-вскриком, и это было правильно, хорошо и почти тепло. Оставалось закрыть глаза и представить то, что могло бы случиться, но с ним никогда не случалось. И написать в блокноте чуть позже самое смешное на свете письмо.
Звук шагов где-то рядом мог стать чем угодно, Майк испугался до ужаса, но принял условия.
— Ой. Простите. Я вас не заметил.
Открыть глаза — испугаться еще раз. Майк вспомнил о жизни и щеки свело, когда он улыбнулся. Пусть случится то, что случится.
— Прости. И тебя, — поправил он тут же, и фигура в охровой куртке пожала плечами, — Ничего страшного.
Мир с этого угла был забавным. Подошедший парень — даже с этого угла — был неловким в деталях — повороте головы, бормотании под нос, — и умным, в отличие от Майка, потому что у него был фонарик. Теперь снег блестел — звезды, планеты, вставшие в ряд. Теперь было красиво.
— Не ожидал здесь кого-то найти.
— Не ожидал быть кем-то найденным, — заметил Майк и задрожал. Это могла быть мигрень, спазм организма на грани обморожения жизненно важных органов, но было, всего лишь, прикосновение. К спине и плечам, облепленным паникой.
— На самом деле, здесь никто никогда не умирал, — объяснил Майк зачем-то, — Просто слухи. Будто здесь может произойти что-то страшное.
— Хорошо, — спокойно согласились с ним за спиной. Парень остался стоять, а Майк — сидеть, и если бы вдруг весна, если бы вдруг солнце, он свалился в траву.
— Я Майк.
— Я Уилл.
— И ты не отсюда.
Уилл усмехнулся, качнул головой в возмущении. Он был красивым.
— Я здесь вырос, вообще-то. Уехал в Нью-Йорк пару лет назад.
Майк поморщился. Он был в Нью-Йорке недавно — спонтанное безумие, он так и не понял, зачем. Потом он позвонил Джейн и бросил трубку, как только она ответила. Ему не понравилось.
— Кошмарное место.
— Красивое в это время года.
— А ты здесь.
Вздох, как длинная история с открытым концом. Майк скучал по историям. Обнял снег, как одеяло.
— Это странно, наверное. Утро, а я в аэропорту, несмотря на задержки, единственный знакомый отсюда уехал, но это как проснуться и вспомнить, как в детстве потерял что-то важное, и не уснуть, пока не найдешь. Хотя даже не знаешь, что ищешь.
— Не странно, — ответил Майк сразу, а Уилл посмотрел на него, будто поверил, — Я понимаю.
— Серьезно?
— Я ведь тоже здесь.
Ветер пригнал к воде облако, и Майк подумал: если бы вдруг пошел дождь, все вокруг бы застыло. И он больше никуда с этой секунды не делся.
— И что искал ты?
Сердце стукнулось о доспех. У Майка не было тайн, и честным ответом было бы: ничего. Так бывает, когда в деталях все верно, но композиция не складывается, а переписать некому. Майк вообще не умел рисовать. И не знал никого, что умел бы.
— Лед. Хотел проверить, не замерз ли карьер.
Уилл удивился. Шагнул ближе к обрыву, и Майк заметил — ему страшно тоже. Если Уилл вырос здесь, приходил ли он сюда раньше? Наверное, да, ведь он перешагнул через ленту. Перешагнул через испуг, хотя Майк точно не выглядел как кто-то, к чьим словам стоит прислушиваться.
Майк прощупал ребра еще раз, чтобы убедиться — под ними, чудом каким-то, все еще бился пульс.
— Не думаю, что это вообще было возможно.
— Ненавижу невозможные вещи, — объявил Майк, — Приходится шататься по городу и убеждаться в невозможности каждой.
Уилл рассмеялся, как самая яркая звезда, взошла бы в она в такое время, и случился бы апокалипсис. Он протянул Майку руку, Майк за нее ухватился. Убедился в парадоксе — солнце может согреть даже ночью и даже зимой.
Почему-то они ушли с карьера вместе. Почему-то Майк рассказал про вероятность нахождения дворца в лесу, и теперь Уилл убедил его в том, что такое возможно, потому что в детстве он как-то построил где-то здесь свой собственный замок. Они не пошли к нему, но Майк поверил.
Уилл был похож на того, кому можно поверить.
— Теоретически, это делало тебя принцем.
— Это делало меня ребенком, напуганным всем на свете и прятавшимся там от всего.
— И все же. Я бы от такого тоже не отказался.
Уилл посмотрел на него так, что спрашивать: «что?» не хотелось. Подобрал ветку, похожую на меч или посох, и вручил Майку, как смешное детское посвящение.
— Тебе больше пошло бы быть рыцарем.
— Они служат принцам.
— Ага, — Уилл закатил глаза. Майк направил меч на него, а он оттолкнул его рукой, будто магией, — Но не прячутся в замках.
«Их истории быстро заканчиваются», — хотел возразить Майк, но Уилл был веселым, как праздник, и все было в порядке.
Они говорили. Уилл обвел Лихолесье фонариком, когда они вышли на дорогу и назвали ее так одновременно. Уилл вспомнил, что кто-то придумал это еще в его детстве, Майк ответил, что слышал об этом тоже, и это забавно, потому что он любил Хоббита, и Уилл сказал, что любит его тоже. Развилка была единственным фонарем, но Уилл под ним стал тусклее, обвел рукой поворот, Майку совсем незнакомый, и объяснил — когда-то там был его дом. Майк, зачем-то, посчитал в голове расстояние от своего. Если на велосипеде, то не так много.
Уилл рассказал о себе. О том, что Нью-Йорк и вправду кошмарный, но он привыкает, что там есть искусство, и шум постоянный, похожий на музыку, и люди, в которых интересно иногда потеряться. Признался — искренность через край, Майку только восхищаться и воздух раскаленный глотать, — что у Хоукинсе у него были друзья, но из Хоукинса он сбежал тоже, хотя на самом деле — от одиночества.
— Людям ведь всегда хочется быть для кого-то особенными, — сказал он с неловкой улыбкой, будто оправдывался, и Майк захотел попросить его перестать.
— И это нормально, — Майк попробовал продолжить мысль, но вышло, должно быть, нескладно, — Когда кто-то для кого-то становится неожиданно важным. Меня мама этому научила. Я имею в виду: ты не сбежал, а двинулся дальше. Теперь все может быть по-другому.
Уилл кивнул, немного потерянно, немного благодарно. Признался еще кое в чем:
— Я возненавидел этот город в какой-то момент.
— Он заслуживает этого иногда.
— Но ты здесь.
Майк ничего не ответил.
Это была всего одна крошечная, но его тайна. Он не знал, почему все еще здесь. Шатался по городу только потому, что все еще искал ответ, не понимая даже, от чего оттолкнуться.
— Мне, наверное, стоит поехать в аэропорт, — заметил Уилл, когда они — почему-то — дошли до дома Майка. Пустая коробка на улице, полной света и жизни.
Майк вспомнил, что живой тоже, потому что ему стало страшно. Как когда вылезаешь ночью из-под одеяла и видишь, что монстр — не выдумка, и единственное, что остается — сражаться.
— Или ты мог бы остаться.
Уилл подмял снег под подошвы. Он был запутавшимся и немного напуганным тоже, и Майку захотелось извиниться или просто покачать головой, потому что он будто понимал его так, как давно уже никого другого, но в невозможных вещах стоило убедиться.
Майк не знал, кто его этому научил. Может быть, ему пришлось научиться самому. Благодаря чему-то, или вопреки.
— Это было бы странно.
— Да, — согласился Майк тут же. Сердце под ребрами — под броней — могло бы остановиться, и стало бы гораздо смешнее и проще, — И ты ненавидишь этот город, и ты искал то, о чем не имеешь понятия, а я вообще ничего не искал. И ты перелез через ограждение, Уилл, принц и волшебник, который двинулся дальше, а я валялся в снегу и все пытался вспомнить, мог я быть причастен к тем дурацким слухам когда-то, или все-таки нет. Это очень странно. Практически сумасшествие.
Уилл прокашлялся, подавился или смешком, или чем-то нервно-болезненным. Он выглядел красиво, как желтые цветы на заднем дворе чьего-то дома, или закат в апреле на озере, он выглядел как пронесенные через взросления все детские обещания. Как кто-то, кто с Майком никогда не случался, но мог бы случиться.
Как несуществующее воспоминание в мутной-теплой воде посреди зимы. Как тот, кто мог бы однажды перед Рождеством присниться и ощущаться потерей из детства, ради которой, несмотря на задержки, стоило отправиться в давно покинутый город.
— И ты мог бы…
— Я мог бы, — кивнул Уилл. Майк моргнул.
— И ты мог бы уехать в Нью-Йорк сразу утром.
— Да, мог бы.
Майку показалось — всего на секунду — что обвалившийся с забора снежок был на самом деле обвалившимся домом. Что вся улица рухнула, небо свалилось на голову, и миру пришел конец. Это не было правдой. Мир остался цел.
— И я мог бы оказаться в Нью-Йорке тоже. В какой-то момент, может быть, сразу после. И найти тебя там.
И вот теперь Уилл рассмеялся, как самое талантливое из искусств, а Майк — куча историй и все без концовок — испугался так сильно, будто по-настоящему.
Подумал, будто в первый раз в жизни, что мог бы быть счастлив. В какой-то момент. Может быть, в тот же самый.
— Конечно. Хорошо. Обещаешь?
Мир был целым и был красивым. Как самое первое воспоминание. Воспоминание, которое стоило сохранить несмотря ни на что.
— Обещаю.