Work Text:
Прости мне мою нелюбовь и мою грязь
Я честно не знаю куда вести нас
Свернул на пути не туда в который раз
(с) ошибка — лампабикт
Они узнают друг друга заново. Каждую новую, но давно знакомую черту.
У Джизаса панические атаки от огромных толп. У Джудаса приступы удушья по ночам. Джизас пьёт успокоительные, Джудас пытается бросить курить.
Они пытаются снова познакомиться уже около года, Джизас часто ночует у Джудаса на диване, Джудас часто сидит на кухне до пяти утра, потому что не может заснуть.
У них вся квартира в бумажках от никотиновых пластырей и рецептах от психиатра. На каждом новый препарат, новая дозировка, новый способ приёма. Каждый смят и выброшен, каждый оказывается нерабочим. Не работает ничего. Шестерёнки не крутятся, компьютерная программа выдаёт десятый сбой за полчаса, ломаются держатели и крепежи. Починить их раз за разом не удаётся.
Джизаса особенно сильно начинает накрывать в середине весны. Ему физически плохо, голова раскалывается, кости ломит, крутит и тошнит. Врачи говорят, что это аллергическая реакция на цветение то ли ольхи, то ли ивы... Джизас просто улыбается и кивает. За грязным окном тощими болезненными ветвями, как неупокоенный мертвец, в ответ кивает старая осина.
Джудасу каждую весну трудно дышать. Апрель — проклятый месяц. Джудас — проклятый человек. Обкусанные пальцы с неровно накрашенными дешёвым чёрным лаком ногтями нервно щёлкают крышечкой на противно-цветном баллончике ингалятора. Джудас надеется, что однажды забудет его дома и, наконец, окончательно задохнётся. Джизас каждый раз заботливо подкидывает его в карман потрёпанной кожаной куртки. Джудасу неловко говорить. Они в принципе большую часть времени не разговаривают, за две тысячи лет успели наговориться вдоволь. Джизас всегда начинает первым.
Джудас уверен, что это неправильно. Что им этого не было суждено, что нельзя нарушать установленный миропорядок. Джизас дрожащими пальцами убирает с его лба отросшие обрезки волос.
Джудас ненавидит поцелуи. Джизас сам целует в щёку и не получает ничего в ответ. В ответ целовать Джудасу с т р а ш н о. Страшно, будто он этим невольно приближает жуткую дату. Джудас все рассчитал. Пометил чёрным смертельным маркером в календаре 24 марта.
У них ничего не получается. Джудас ругается на излишнюю джизасову любовь к людям, на излишнюю доверчивость и доброту. Джизас со слезами на глазах просит его быть тише.
Джудас бьёт посуду и бьёт себе по вискам. Джизас хватает его за руки, умоляя успокоиться. Джудасу становится трудно дышать.
Они оба делают друг другу только хуже, Джудас уверен в этом, хотя бы со своей стороны.
Джудас рушит Джизасу миропорядок. Джизас одним своим участием делает Джудасу больно, обжигает хуже пожара. Попытки помочь не делают легче, попытки разрушить не позволяют собрать отсутствующую душу воедино.
Каждый новый день никогда не становится лучше.
Они пытаются что-то построить из заведомо сломанных материалов. Из гнилых деревяшек и из ржавых гвоздей можно сложить только дряхлый крест. Из предательства и из страха получится только смерть.
Джудас понимает, что Джизас его боится. Понимает, когда кричит в самое ухо, а тот сжимается в напряжённый ком. Понимает, когда хватает за руку и чувствует, как она холодеет.
Джизас понимает, что Джудас боится себя. Видит, как он кусает губы, безнадёжно глядя на качающуюся за окном осину, видит как тяжело дышит, замолкая после крика сорванным голосом.
Джудас знакомится с теми, кого раньше звали апостолами. Они, как утверждает Джизас, ничего не помнят, но все равно смотрят на Джудаса как-то не так. Буравят глазами, будто вкручивают саморезы прямиком в живую плоть. Они никогда ему не нравились. Джон, как и во все прошлые разы — напыщенный идиот, готовый из штанов выпрыгнуть, лишь бы подлизаться. Питер — слишком идеалистичный, работающий за идею, один из первых, кто присоединился. Остальные по старой памяти тоже доверия не внушают.
Джудас знакомится с Мэри и, кажется, снова чувствует какую-то мерзкую психологическую тошноту. Потому что Джизас ведёт себя с ней, будто она важнее всех на свете, будто не она вчера продавала свое тело шагая полураздетая и намалёванная вдоль темной трассы. Мэри Джудасу не нравится. Ему никто не нравится. Кроме Джизаса.
А тот ведь все ещё искренне верит, что может что-то изменить. Джудас знает, что у него ничего не получится. Одна его уверенность в новом успехе — уже часть этой вечной циклической истории.
Джудас каждый раз пытается его переубедить. И знает, что ему точно так же снова ничего не удастся. Он видел этот сюжет бесчисленное множество раз. Всегда всё заканчивалось одинаково.
Всегда. И во времена Древней Иудеи, когда он ещё не знал, что обречён. И в распятой Франции, когда последнего магистра ордена тамплиеров пытали допросами. И в столетней войне, когда блаженную крестьянку с бредовыми видениями отправили на костёр. И на зимней площади Санкт-Петербурга, когда узнал, что его вечного мессию приговорили к повешению.
Оставшиеся два года неумолимо тикают бомбой замедленного действия. Джудас впервые за долгое (недостаточно долгое, чтобы забыть) время молится. Почти со слезами на глазах умоляет какое-то невидимое существо свыше, чтобы хоть раз у него получилось. Получилось переубедить, отвадить, отказаться.
Джизас напоминает о себе тихим кашлем со спины.
— Давно не видел, чтобы ты молился, — тихим голосом говорит он, аккуратно подходя ближе. Джудас судорожно встаёт с колен.
— Не видел в этом смысла, — разминает шею.
— А сейчас, думаешь, смысл есть? — безнадёжно улыбается Джизас.
— Я устал. Хочу хотя бы попытаться.
— Он не поможет, — Джизас отворачивает голову к окну. Тёмной тенью на фоне чуть сероватого неба шатается пресловутая еле живая осина.
— Когда ты перестал быть помешанным оптимистом? — иронизирует Джудас. Что угодно, лишь бы не говорить по-честному.
— Никогда не переставал. Я всё ещё думаю, что могу изменить всё сам. Просто Он не поможет.
— Не боишься наказания? — Джудас замечает, что звучит обеспокоено.
— Эта вечная жизнь — моё наказание. Хуже Он сделать не сможет.
— Похоже, у нас всё-таки есть хоть что-то общее, кроме психологической травмы, — шутит Джудас, — отношения с родителями.
Джизас улыбается и привычно целует в щёку. Джудас впервые не отшатывается. Просто не может сдвинуться с места. Джизас смотрит в душу своими такими болезненно-голубыми глазами, а Джудас видит в них проблески сереющей бездны.
— Пожалуйста, давай остаток времени мы проживём, как нормальные люди... — тихо просит Джизас.
— Ты хочешь невозможного, — отрезает Джудас.
А потом Джудас влезает в долги. Он теряет работу — компания, где он раньше батрачил за гроши, закрывается, оставляя его с неуплаченными двумя месяцами зарплаты. За квартиру платить становится нечем, Джудас съезжает к Джизасу в старую коммуналку, где ещё одиннадцать человек живут буквально друг на друге. Правда, появляется он там нечасто. В основном приходит только ночевать раз в пару дней, когда решает, что все же стоит немного поспать.
А Джизас правда хочет ему помочь. Чем угодно, даже если сам на мели. Протягивает в руке последние мятые бумажки из кошелька, предлагает жить у него бесплатно... Джудас его отталкивает. Потому что не хочет помощи. Знает, что не заслуживает. Джизас стоит с протянутой ладонью, как нищий, отдавая всего себя до нитки. Джудас скалится в ответ на его доброту. Он пытается считать это неким наказанием для себя же.
Джудасу очень нужны деньги.
Его находят на лавке в парке, недалеко от фонтана. Того самого, где они с Джизасом договорились встретиться ровно три года назад. Джудас пьёт из какой-то сомнительной бутылки и надеется, что спирт внутри хотя бы не метиловый. Бросить курить не получилось. Он всё ещё травится густым дымом, пока Джизаса нет рядом, чтобы ругнуться на то, что однажды он так себя убьёт. Даже смешно, как он надеется, что на этот раз всё будет иначе и постоянно дышащая в шею петля обойдёт его стороной.
Джудас поворачивает голову и видит перед собой крепкую рослую фигуру. Он знает, что эта фигура ему предложит. Всегда знал. Круг не сменился. Всё произойдет снова — деньги, поцелуй, петля, крест.
— Это вы Джудас? — спрашивает фигура басистым голосом.
— Кто спрашивает? — вопросом на вопрос отвечает тот.
— Меня зовут Каиафа, — представляется он. — Я занимаюсь делом Джизаса Крайста, ты, кажется, его близкий друг? — Джудас сам не замечает, как его собеседник внезапно переходит на “ты”.
— Чего вы от меня хотите? — Джудас ощетинивается
— Нам нужна твоя помощь. У нас есть все материалы на твоего дружка, нужно всего лишь его найти, — Каиафа протягивает ладонь для рукопожатия.
— Вы думаете, что я просто возьму и приведу его к вам? — усмехается Джудас.
— Конечно, нет, — мотает головой Каиафа. — Тебе нужно лишь указать нам место, где можно его взять.
— Что мне за это будет?
— Деньги. Думаю, именно это тебя интересует.
— Сколько? — Каиафа достает из кошелька несколько бумажек. Джудас пересчитывает их взглядом. — Вот настолько вы его оцениваете? Слишком дёшево за его душу.
— Я думаю, ты сейчас не в том положении, чтобы торговаться.
Джудас смотрит Каиафе в глаза. Ему предлагают ничтожно мало, меньше чем все разы до. С другой стороны, отказавшись, он потеряет все.
Стоит ли душа Джизаса шести полсотенных бумажек? Конечно, нет. Их будет недостаточно.
Стоит ли жизнь Джудаса этих же денег? Тоже нет. Только он стоит в миллион раз дешевле.
У Джудаса души нет, за неё переживать не нужно. Переживать нужно за Джизаса. За то, что его убьют, избив перед этим до кровавого мяса, что не пощадят, пытаясь выдавить признание, что снова наденут на голову свёрнутые в форме царственного венца терновые ветви, потому что это единственное, на что способны люди. Потому что человек среди них всегда только один — тот, кого они поносят и бьют, кого предают и проклинают. Каждый раз Джудас хочет кричать, но не может издать ни звука. Он ненавидит каждого, кто так громко кричал: “Распни его!”. Он ненавидит людей за их мелочность, за их глупость и ограниченность. Джудас забывает, что сам он — тоже человек.
Ему больно почти физически. Снова становится трудно дышать, руки машинально судорожно начинают искать в кармане ингалятор, тлеющая сигарета падает на землю. Каиафа тушит её носком своего чёрного лакового кожаного сапога.
— Я думаю, ты понимаешь своё положение, Джудас. И понимаешь, что я могу сделать, если ты откажешься сотрудничать со следствием... — чуть угрожающим тоном произносит он.
Джудас знает, что ничего он сделать не сможет. Единственное, что он хорошо выучил в школе — свои права. Но Каиафа смотрит так сурово, что все его знания мгновенно улетучиваются. Остаётся выбор.
Деньги или душа. Деньги или голодная смерть. Деньги или неизвестные последствия от правоохранительных органов.
Джудас выбирает деньги.
Джудас сам льёт яду в свой бокал и сам же подносит его к своим губам.
Протягивает ладонь. Он всё ещё сидит на лавке. Каиафа выше его головы раза в два, и оттого Джудас выглядит жалко. Почти как нищий, просящий милостыню. Хотя чем он отличается? Да по сути-то, так и есть. У него нет дома, нет семьи, нет работы, нет друзей. Джизас? Джизас ему не друг. Джизас его невольный вечный спутник, которому Джудас приносит только плохое.
Джудас уверен, что Джизас его ненавидит. А значит терять нечего. Значит, ничего не мешает ему позаботиться о себе и взять деньги.
Тихое "Я его люблю" Джудас давит где-то внутри груди, в самой середине отравленных угарным газом лёгких, душит ещё на этапе мысли громким "Я предам его". Потому что так надо. Потому что нет другого выхода.
Пальцы смыкаются на блестящих купюрах.
— Завтра вечером у нашей компании ужин в кафе на центральной улице.
— Нам нужно, чтобы ты указал на него.
— Укажу.
Завтра. Завтра. Завтра. Завтра Джудас исполнит предначертанное, завтра Джудас сыграет свою последнюю трагикомедию в этом цикле. Завтра Джудас убьёт чужую душу и закопает свою. Завтра Джудас снова станет вечным символом на серебряной монете.
Каиафа выпускает деньги из пальцев.
Джудас сжимает в кулак кроваво-грязные скомканные бумажки.