Chapter Text
Сердце умоляло остаться. Прислушаться к пульсу города, начать дышать с ним в унисон. Стать тем менху, которым город хотел его видеть, и тем, кем Артемий знал, что мог стать.
Однако разум кричал о побеге. Напоминал, что ему здесь не место, что своим он здесь себя никогда не ощущал, и молил возвратиться в Столицу — и чем быстрее, тем лучше.
Эти противоречия разрывали Артемия на части, вгрызаясь острыми зубами в душу и потроша ее. Не хотелось больше видеть людей из Уклада — стоило Гаруспику только подойти, как они тут же глядели ему в душу своими большими бычьими глазами и говорили, что Линии его в беспорядке, так, будто бы сам он об этом не подозревал.
Пытаясь достигнуть гармонии между неистово воюющими своим частями, Артемий Бурах решил немного задержаться дома: привести в порядок незаконченные дела, убраться у отца дома, убедиться, что детишки будут сыты да здоровы, и, конечно, попрощаться со всеми — в частности, со старыми друзьями, прошлое расставание с которыми было не настолько теплым, как хотелось бы.
К сожалению, ни сердцу, ни разуму эта идея не пришлась по вкусу: первое билось в грудной клетке как испуганная птица и навзрыд рыдало от мысли о том, что скоро родной город придется покинуть, а второй кричал от ужаса и осознания, что в городе придется провести гораздо больше времени, чем он готов был выдержать.
Данковский наверняка запрыгнул в первый же приехавший поезд, желая оказаться как можно дальше от проклятого города. Это было бы умно, и Бурах уже сам жалел, что не сделал того же. Бакалавр всегда был человеком разума. Возможно, Гаруспику стоило бы у него этому поучиться.
Чего это он вообще столичного доктора-то вспомнил? Едва ли они когда-нибудь встретятся вновь, Столица по размерам походила больше на небольшую страну, нежели на город. Даже если очень постараться найти там кого-то, едва ли получится.
Ах вот оно что… Бураху попросту довелось пройти мимо Омута, вот и вспомнился его недолгий обитатель. Непонятно правда, как ноги вообще умудрились привести Артемия в эту часть города. “Находиться здесь — только время тратить” — раздраженно подумал он, и собирался уже было направиться в сторону моста к Сердечнику, но отчего-то не смог сдвинуться с места, все глядя на одинокий, покинутый Омут.
Ева Ян мертва, а Бакалавр навеки покинул город. Жалко дом этот, в самом деле. Одного взгляда хватает, дабы понять, что в нем и душа есть, и история хранится. Но едва ли в городе найдется кто-то достаточно сильный духом, чтобы дом его принял.
Глубоко вздохнув, Бурах погрузился в свои тягучие невеселые думы и направился к мосту, отмеряя рыхлую землю тяжелыми шагами.
Возле театра было пусто. Один лишь Червь стоял посреди дороги, глядя Гаруспику прямо в глаза. Подойти стоило, но хотелось бы, чтобы он не упомянул беспорядочные Линии, как делал любой другой Червь или Невеста.
— Это хорошо, что твои Линии приходят в возвращаются в норму. Они больше не дрожат в беспокойстве, а пытаются вновь выстроиться в твоем собственном порядке. Мы рады за тебя. — сказал вместо приветствия Червь.
— Вот оно как, — удивился Артемий.
— Битэ хараан, тебе мысль об отъезде из города сил придает, душу твою радует. Но мы не злимся. Ты проложил свой собственный путь, не повторяющий историю твоего отца или менху. И пусть руки твои в крови, кровь эта горячая и благодарная. Ты многих спас, и мать Бодхо тебе благодарна.
— Я думал, вы не захотите меня отпускать.
— Мы и не хотим. Но это не наше решение. Зурхэн твой больше Хатангэ не принадлежит, он нашел себе место в другой семье.
— Не говори так, будто я больше не вернусь. У меня еще остались в городе важные дела и близкие люди.
— С которыми ты планируешь распрощаться. Не пытайся убедить нас, мы знаем, что ты не вернешься. Да сохранит тебя мать Бодхо.
***
Оставалось не так уж много дел: лишь детей передать Ларе. Остальное, по сути, уже все было улажено. Только с домом все вышло не совсем так, как Артемию бы хотелось, ведь лишь зайдя в родное здание, он вдруг почувствовал, что задыхается. Стены будто сжимали его, сдавливая легкие, не давая ему даже всхлипнуть, виня Гаруспика за смерть отца.
Он не смог бы жить в этом доме, ясно осознал Артемий, выбежав на улицу. Дом бы, может, и принял его, но он сам не мог в нем находиться. Зная, что его отца больше нет. Зная, что он никогда больше не сможет его заменить и стать достойным менху. Лишь там, далеко за степью, в часах езды от удушающего аромата твири, он мог вздохнуть полной грудью и почувствовать себя достойным стать хирургом. Но не горхонским.
Вернуться в дом все же пришлось. Быстро прибрав к рукам то, что он не смог унести в прошлый раз, и, зажав подмышкой старые отцовские дневники, Артемий направился к Стаху.
Понимая, что радушно старый друг его встречать не собирается, Бурах решил сразу выложить козырь — а точнее, ключи от отцовского дома — на стол. Рубин посмотрел на них круглыми глазами и перевел взгляд на Артемия:
— Чего..?
Бурах терпеливо повторил только что сказанное:
— Я хочу обустроить там госпиталь. Тебе можно это доверить?
— С чего бы ты стал мне что-то доверять? — недоверчиво спросил Стах.
— Я решил уехать, и поэтому прошу об этом тебя. Вопрос: ты сможешь позаботиться о наследстве Исидора?
Гаруспик увидел проблеск решимости и еще какого-то чувства, которое не успел разобрать за мгновение до того, как Рубин кивнул и взял ключи со стола.
— Уж получше, чем бы ты смог.
Это прощание казалось почти дружеским. Когда Стах провожал Артемия взглядом, последнему даже показалось, будто он хочет что-то сказать. Но Рубин промолчал, лишь покрепче сжав в ладони ключи.
С Ларой было не легче. Она смотрела в пол, сминая в руках грубую ткань рубашки и все повторяла, что ему необязательно это делать.
— Но это то, чего я хочу, — сказал Бурах, положив руку подруге на плечо. Она казалась такой крошечной и беспомощной в тот момент — того и гляди, шальной ветер подхватит и унесет, — это мое решение, Форель.
— Надеюсь это действительно так, — тихо проговорила она, наконец подняв на Артемия взгляд: тяжелый и печальный, с похороненной на дне зрачков обидой, он понял, что ошибся. Не снесет подругу ветер. Не сдвинет ее с места даже ураган. Она больше не заговорит с ним — это было видно по ее глазам. Обнимет, прижмет к себе, стараясь запомнить ощущение тепла его тела, но ни слова в следующую их встречу ему не скажет. — очень надеюсь, Медведь.
Очень не вовремя ему в голову пришла мысль, что, возможно, на его решение мог повлиять некий свободолюбивый столичный доктор, но он быстро отмел ее в сторону, чтобы Лара не углядела тень сомнения в его взгляде.
На платформе было холодно. Спичка зябко кутался в свою тоненькую рубашку, видимо, уже пожалев, что отказался надевать поверх куртку, а Мишка обиженно дула щеки, шмыгая носом, да поправляла так и норовящую слезть ей на нос спичкину шапку.
— Ну что же, — Артемий присел на корточки, становясь с Мишкой одного роста и легонько улыбаясь. — прощаться пора.
И правда, пора. Детские вещи уже были перенесены к Ларе, отказавшейся провожать Бураха до поезда, но ребята изъявили это желание и побежали вслед за ним, когда он, обняв Лару на прощание, двинулся в сторону Станции.
Спичка обиженно сморщил нос.
— Мог бы и на подольше остаться, — буркнул он, безуспешно пытаясь спрятать лицо от холодного пронизывающего ветра в воротник.
— Не мог, — мягко покачал головой Артемий, глядя на мальчика снизу вверх. — сам понимаешь, взрослые дела. Да и не мог я больше занимать твое убежище.
Спичка тут же горделиво расправил плечи — новый хозяин убежища Исидора Бураха, как-никак. Мог привести туда Ноткиных ребят, или детей из Многогранника, или свою банду сколотить, или просто продолжить тинктуры варить, как Артемий. Он смышленый малый, справится.
— Приглядывай за Мишкой.
— А как же иначе. Никому ее в обиду не дам!
— Меня и так никто не обижает, — вставила девочка, все еще демонстративно не смотря на Бураха.
— А теперь — так вообще уважать будут! Подчиняться! Будешь главнее Хана.
— Как же! — хохотнул Артемий.
У Мишки задрожала нижняя губа. Гаруспик тут же приобнял ее одной рукой, второй притягивая к ним Спичку.
— Ну-ну, не плачь. И ты тоже, пацан!
— Я не плачу! — срывающимся голосом запротестовал тот.
Еще разок напоследок прижав их к себе, Артемий отпустил детей. Растрепал волосы Спичке, натянул Мишке шапку до самого подбородка, которую она, впрочем, тут же стянула наверх.
— Берегите друг друга.
Дети печально смотрели, как Гаруспик поднимается с колен и направляется к черному вагону поезда. Занеся ногу над первой ступенькой, он обернулся через плечо и с улыбкой помахал рукой, а затем исчез в темноте проема.
Постояв на перроне еще немного, Спичка вдруг чихнул и смутился, утирая нос рукавом.
— Ладно уж. Пошли к тете Ларе.
Мишка кивнула и мальчик, взяв ее за руку, повел девочку в сторону Седла.
Что?
Артемий только взошел на поезд и уже собирался было найти себе достаточно уютное место, чтобы не чувствовать себя в дороге постоянно утомленным, как вдруг встал посреди прохода, словно камнем пришибленный.
Всего в паре метров от него в своем привычном мрачном великолепии стоял Бакалавр Даниил Данковский, легонько постукивающий по своему неизменному спутнику в виде небольшого черного чемоданчика. Знакомый плащ из змеиной кожи, небрежно наброшенный на плечи, слегка поблескивал чешуйками в слабом свете тусклых ламп. Бледное, спокойное лицо Данковского не выражало никаких эмоций, да и голова его была повернута в противоположную от Бураха сторону, хотя он явно не мог не видеть, как Гаруспик вступил на поезд.
Некоторое время они стояли в тишине — до тех пор, пока Бакалавр не хлопнул крышкой карманных часов и не двинулся вглубь вагона. Артемий, потративший несколько долгих мгновений чтобы отмереть, тихо последовал за ним.
Разве он не уехал? Разве не был он тем, кто ненавидел этот город и мечтал оказаться как можно дальше отсюда как можно скорее? Так почему же Даниил не уехал на первом же отправившимся в Столицу поезде?
Бурах обнаружил его в соседнем купе, когда Бакалавр уже снял свое пальто и, повесив его около проема, принялся читать какую-то потрепанную книгу, закинув ногу на ногу. Весь его подчеркнуто-незаинтересованный вид твердил, что начинать диалог с ним — дело весьма неблагодарное и крайне неуважительное по отношению к его драгоценному времени и вниманию. Артемий на секунду задумался, а стоило ли вообще ехать со столичным пижоном в одном купе, если тот совершенно не желает с ним коммуницировать, но, взвесив все “за” и “против” решил, что компания в долгом пути ему не помешает, да и побесить Данковского своим присутствием дорогого стоит.
Гаруспик тоже снял куртку, повесил ее рядом с бакалавровой (тот и бровью не повел) и уселся на вторую койку, открыв один из отцовских дневников, датированный самым ранним временем из всех тетрадей, что Артемий нашел. Углубился в чтение. Периодически поглядывал на Даниила, надеясь хотя бы раздражение в его образе уловить. Но тот сидел как каменный истукан, совершенно не обращая внимания на попутчика, лишь иногда страницы перелистывал.
По правде говоря, довольно скоро Бураху этот фарс немного наскучил, и он, отложив дневник, задумчиво уставился в окно.
Поезд только-только двинулся с места и лишь начал набирать скорость. С каждой секундой желто-зеленый пейзаж начинал двигаться все быстрее, и если не сосредотачиваться, то картина за окном могла превратиться в расплывчатую пастельную мазню. Вдруг Артемию на секунду почудилась за окном темная, худощавая фигура с белой удивленной маской на лице. Фигура стояла, скрестив руки на груду и всем своим видом демонстрировала обиду.
Гаруспик удивленно моргнул, но фигура уже исчезла, оставляя его гадать, была ли она там на самом деле, или это разум Бураха начал постепенно его подводить.
Артемия заинтересовала поза трагика: тот будто обвинял Гаруспика в том, что он якобы посмел пойти не по положенному сценарию, уехав в Столицу, и эта мысль его неожиданно развеселила. Он повернулся было к Даниилу, спросить у него, не видел ли он трагика, но сразу же вспомнил, что они, вроде как, обоюдно друг друга игнорируют. Да и Данковский все еще сидел, уткнувшись в свою книгу — едва ли он видел появившуюся лишь на долю секунды темную фигуру. Ну и ладно.
Так они и ехали — совершенно молча, ни разу даже стакан воды не попросив передать. Бакалавр либо что-то читал, либо сам записывал в свою записную книжку — может, готовился выступать перед Властями. Гаруспик тем временем либо изучал записи отца, либо перебирал вещи: еду, оставшиеся деньги, полезные или не очень мелочи. Словом, крайне скучно проводил время в поезде.
Иногда Артемию казалось, что Даниил на него смотрел, но поймать его на этом оказалось задачей крайне сложной — Данковский будто чувствовал, когда Бурах собирался смотреть в его сторону, и заблаговременно отворачивался. Так они и поглядывали иногда друг на друга, стараясь не быть замеченными. Либо же Гаруспику это лишь казалось, и он один, как идиот, периодически поднимал взгляд на попутчика.
Даниил выглядел уставшим. Ни горделивое выражение лица, сохраняющееся даже когда на него никто не смотрел, ни прямая осанка или дорогая, качественная одежда не могли скрыть ту бесконечную усталость, что пропитала весь его образ. Чтобы это увидеть, не было смысла даже разглядывать Линии — Данковский, как ни пытался это скрыть, был весь как на ладони.
Иногда Артемий ходил разминаться в коридор вагона — все равно никого, кроме них двоих, на поезде не было. Даниил этого не делал, но выходил в уборную. Может, по пути туда прыгал да руками махал, чтоб конечности не затекали.
Иногда они спали по очереди, иногда одновременно — не договаривались, когда кто ложится. Бурах и сам не знал, что пытается разглядеть в спокойном, спящем лице на соседней койке, когда его сосед мирно посапывал, иногда даже забывая книжку отложить. Может быть что-то, что Бакалавр никогда бы никому не продемонстрировал, бодрствуя.
Гаруспик как раз похрапывал, пуская слюни на подушку, когда почувствовал, что поезд замедляет ход. Подскочив на койке, он принялся хватать вещи и запихивать в дорожный рюкзак, на ходу надевая носки, а поверх — ботинки. Данковский тем временем преспокойно стоял за дверью, уже с собранным чемоданом и накинутым пальто.
Вот же зараза. Нельзя было разбудить?
Когда состав полностью остановился, Бурах уже был собран и, оглянувшись в последний раз убедиться, что ничего не забыл, спрыгнул на каменный перрон. Вдохнул носом холодный осенний воздух и сам удивился тому, каким легким он ощущался. Сейчас он даже готов был поверить, что все произошедшее в родном городе он себе надумал в беспокойном сне, надышавшись цветущей твирью.
Бакалавр уже прошел немного вперед, но неожиданно остановился, будто в раздумьях. Постояв так несколько мгновений, он резко опустил свой чемодан наземь и открыл его, принявшись что-то искать внутри. Нашел видать, раз уж почти сразу же закрыл его обратно. Артемий тем временем как раз успел приблизиться к нему со спины. Попрощаться все же стоило: они многое пережили вместе и вполне могли больше никогда не пересечься.
Даниил неожиданно повернулся к Бураху и посмотрел прямо на него — впервые за все время их общего пути. Бакалавр глядел на Гаруспика, а Гаруспик в ответ тоже с интересом разглядывал Бакалавра.
Спустя несколько мучительно долгих секунд, Данковский отрывисто кивнул каким-то своим мыслям, и вытянул вперед руку. Артемий удивленно принял небольшой бумажный квадратик. Визитку.
Аккуратным, отрывистым почерком на ней было написано: “Бакалавр медицины Даниил Данковский, основатель Танатики”, а снизу, маленькими буковками был написан адрес.
Бурах так растерялся, что потерял дар речи. Поднял взгляд на Данковского и убедился в реальности произошедшего — тот смотрел на него твердо и уверенно. Убедившись, что Артемий принял визитку, он отвернулся и быстрым шагом ушел прочь.
А Гаруспик так и остался стоять на перроне с бумажкой в руках, вдыхая легкий столичный воздух с примесью дыма.
***
И вот он здесь. В просторном белом холле с высокими потолками. Артемий разглядывал трещины на стенах за отсутствием хотя бы немного более интересного занятия и периодически бросал тяжелые взгляды на женщину, сидящую за стойкой и заполняющую какие-то бумаги
— Добрый день.
— Добрый. У меня тут… вроде как встреча.
— Подскажите пожалуйста ваше имя и время записи. Заранее предупреждаю: расторгнуть контракт с “Танатикой” о экспериментальном лечении может только человек, заключивший его. Третьи лица подобными полномочиями не обладают, даже если являются супругами или законными опекунами испытуемых.
— Эээ… я, вообще-то, к сотруднику. Основателю, то есть. К Даниилу Данковскому. Я Артемий Бурах.
Женщина подозрительно глянула на него из-под черной оправы очков, и вздохнув, пробежалась глазами по списку перед ней.
— Вашего имени нет в сегодняшних списках, — наконец сказала она, — может, у вас запись на другой день?
— У меня может… кхм, может и не быть записи.
Она посмотрела на него уставшим взглядом, в котором явно начало читаться раздражение.
— Встреча осуществляется только по записи, без исключений.
— Бакалавр сам меня пригласил!
Артемий достал из кармана слегка помятую визитку и вручил даме. К его превеликому огорчению, она не впечатлилась, а скорее наоборот — на лице у нее было написано что-то вроде “вы эту бумажку могли где угодно подобрать”.
— Без исключений.
Вот и пришлось Бураху самостоятельно искать себе развлечения в этом на редкость скучном месте. Дневник отца в этом мало помог — Артемий раза три попытался прочитать одну и ту же страницу, но мелкие, аккуратные закорючки просто отказывались складываться в имеющие смысл слова. Может, Гаруспик попросту перестал почерк отца? Или он именно этот дневник решил вести на степном языке? В любом случае, пришлось занять себя другим — сосредоточенным разглядыванием тонких трещин на стене с периодическим прерыванием на покрутить в руках отвалившуюся от одного из стульев облезлую сидушку.
Старинные часы, висевшие над головой противной дамы, тоже покрылись сеткой мелких царапин и трещин, и, казалось, отсчитывали время только когда на них обращали внимание.
Короткая звонкая трель птицы за окном. Тихий шелест перебираемых бумаг…
Резкий звук распахнувшейся двери заставил Бураха вздрогнуть и быстро положить отвалившуюся сидушку, которую он держал в руках, на место.
— Лида, будь добра оповестить студентов, что сто вторая аудитория завтра будет занята. — громко сказал Данковский. Он выглядел чуть более презентабельно, нежели в их последнюю встречу: белая рубашка была тщательно выглажена и застегнута на все пуговицы; чистые волосы расчесаны, и, кажется, немного подстрижены. Но ни новая одежда, ни вымытая голова, ни даже гладко выбритый подбородок не могли скрыть затравленный огонек боли в его глазах. Пусть и слегка потухший после возвращения в Столицу, он все же еще был в глазах у мужчины, и исчезать больше не собирался никогда. — И уточни у морга, можно ли получить от них еще одного почившего от сердечного приступа? Передай, что согласие от родственников не проблема, мы сами все уладим.
— Разумеется, Бакалавр, — учтиво кивнула женщина, тут же записав все сказанное им, — к вам тут какой-то… бродяга просится. Говорит, вы сами его пригласили.
Данковский, казалось, только сейчас увидел Бураха, неловко топчущегося в углу зала. Несколько мгновений Даниил просто смотрел на него, но затем брови его приподнялись, рот приоткрылся, и даже складка на лбу, казалось, немного разгладилась.
— Гаруспик? — почти изумленно выдохнул он.
— Эрдем, — кривовато усмехнулся в ответ Артемий.
Даже, по сути, отречение от родного города не заставило Бураха перестать видеть Линии. Как они пересекаются в других людях, переплетаясь в узлы, которые расскажут о человеке больше, чем могут любые слова; как направляются, твердо и уверенно, либо же наоборот, мягко и извилисто, говоря, что для человека важно, а что нет; как они могут меняться прямо посреди разговора, выдавая непроизвольную реакцию человека на только что сказанное.
Данковский, наверное, и сам не знал, что в момент, когда он услышал это обращение, нечто напряженное в нем немного расслабилось, будто бы ему сказали комплимент, приятным теплом разлившийся в груди. Это обращение порадовало его, пусть и заметить внешне это было практически невозможно, если только не обратить острый взор на губы Бакалавра, на которых на долю секунды появился некий намек на улыбку.
— Мог бы и по-русски говорить… — недовольно пробурчала Лида и спросила уже громче: — так вы все-таки знакомы? Не знала, что основатель “Танатики” общается с такими… личностями.
Кажется, Артемий ей не понравился.
— Да, это мой… — Даниил замешкался на секунду, не зная, как охарактеризовать их отношения. Знакомый? Друг? Собрат по несчастью? — …мой коллега.
Бурах хмыкнул. Коллега, как же.
Данковский посмотрел на него так, будто не будь он светилом науки, то не сдержал бы желания показать ему язык.
— Что же, — вздохнул Бакалавр, — полагаю что ты, Бурах, сюда не светские беседы вести пришел. Предлагаю переместиться в мой кабинет, ты не будешь против? — он указал на дверь, ведущую в длинный светлый коридор, из которого он вышел пару минут назад.
Даниил коротко попрощался с Лидией, а Артемий лишь ей кивнул, но кивок этот она проигнорировала.
— А если все я за светскими беседами пришел? — спросил Артемий, когда они, преодолев двустворчатую дверь, двинулись по коридору вперед.
— Даже так, я бы не мог продолжить диалог с тобой там. Не хотелось сводить Лидию с ума твоим присутствием. По какой-то причине ты ей совершенно не понравился.
— Я тоже заметил, — улыбнулся Бурах, — возможно, она была не в восторге от моего степного амплуа. Или от того факта, что я заявился без приглашения и начал что-то требовать.
— Ты будто бы очень хотел ее выбесить.
— Не хотел. Просто я не ожидал увидеть тут кого-то вроде секретарши. Я, честно говоря, был больше готов столкнуться с руинами “Танатики” или старым дряхлым сараем в качестве временного офиса. Мне казалось, “Танатика” должна быть разрушена?
— Я тоже так думал, — серьезно кивнул Данковский, — однако когда у меня появлялось все больше доказательств того, что Инквизитор, — он быстро скривился, — врет мне касательно своих планов и мотивов, я стал все больше задумываться над, что и многое другое, сказанное ею, может оказаться неправдой.
Бурах немного растерялся. Ему Аглая представлялась довольно добропорядочной женщиной, но он знал, что, скорее всего, был исключением из правил.
— Но зачем врать насчет подобного? — недоуменно спросил он.
— Может, она хотела оборвать мои связи со столицей, — пожал плечами Бакалавр, — привязать к городу, чтобы мои решения касались меня напрямую, и я был более вдумчив. Но ты прав, даже так это выглядит довольно странно.
Он остановился возле одной из дверей. Металлическая табличка возле проема гласила: “Даниил Данковский, бакалавр медицинских наук”.
Даниил отпер дверь и, придержав ее рукой, пропустил Артемия внутрь.
Кабинет был довольно просторным, и очень-очень светлым — за большим дубовым столом располагалось приличного размера окно, заливающее кабинет солнечными лучами. Стены слева и справа от стола были оборудованы полками, и они ломились от обилия различных книг, настоек и энциклопедий. Те колбы, что не выглядели вызывающими доверие, были ограждены стеклом.
Бурах с интересом придвинулся к рабочему столу с огромной кипой документов, но почти сразу же разочарованно отвернулся: практически все они были про финансирование проектов “Танатики” правительством.
— Все же удалось договориться с Властями? — кивнул Артемий в сторону бумаг, — я думал, они тебя скорее на костре сожгут, нежели профинансируют твои эксперименты.
— Им было сложно отрицать, что я в какой-то степени спас Столицу от эпидемии — криво ухмыльнулся Данковский в ответ, — особенно после моего подробного отчета обо всем, что происходило в Городе. Но не могу не признать — в нем я сильно преуменьшил ваши заслуги, за что искренне прошу прощения.
Бурах хохотнул.
— Но в этом есть и заслуга моих подчиненных, — продолжил Бакалавр, — они повели себя на редкость мудро в этой ситуации, и все разрешилось во многом благодаря ним.
— И благодаря Лидии? — ухмыльнулся Артемий.
— И благодаря ей тоже. Она, на самом деле, заслуживающий доверия человек. Я думаю, ты бы не вызвал у нее такого отношения, если бы одевался поприличнее.
Гаруспик придирчиво осмотрел свою одежду. Ну то есть да, свитер его был немного потертым, с россыпью дырок возле швов, да и воротник был сильно растянут, но все ведь не настолько плохо. А кожаный карман на животе так и вообще, пик моды и удобства! Неясно, что ей настолько не понравилось в его внешнем виде.
— Можешь не пытаться, эту одежду уже не спасти, — покачал головой Бакалавр, — ты, кажется в ней и приехал?
Бурах хотел было уже как-нибудь оправдываться, но сказанное Даниилом внезапно напомнило ему о том что они, вообще-то, приехали вместе.
— К слову про поезд, — начал Артемий, очень надеясь, что резкая смена темы не насторожит Данковского, — мы ведь вместе на нем были. Так почему же ты так удивился, увидев меня здесь? Тем более что и сам же пригласил.
За долю секунды атмосфера в кабинете изменилась до неузнаваемости. Бакалавр, что только что вальяжно облокачивался на на один из книжных шкафов позади стола, резко напрягся и отодвинулся от стены.
— Это… сложно объяснить, — начал он, и в голове без труда можно было услышать напряжение. Мужчина чувствовал себя неловко, говоря об этом, и Гаруспик уже успел почти пожалеть о своем вопросе. Почти, потому что любопытство все еще тихонечко грызло край разума — не настолько сильно, чтобы напрягать, но достаточно, чтобы об этом помнить. Бакалавр, взяв небольшую паузу на подумать над ответом, постарался взять себя в руки и продолжить, — мне постоянно казалось, что все произошедшее в городе — фальшь. Ненастоящий, криво поставленный спектакль Бессмертника. И если в городе эта мысль просто иногда влезала в голову, путая мысли, то в поезде, когда я с каждой секундой все сильнее отдалялся от того проклятого места, она звучала все настойчивей. Я был бы готов принять такую реальность — честно говоря, принять ее было бы легче, чем знать, что все произошедшее действительно было, — не сиди ты, менху, живое воплощение степнячьих поверий, рядом со мной. Ты создавал ужасный диссонанс в моей голове, и я сходил с ума от одного только присутствия тебя рядом.
Бурах, честно говоря, был даже немного впечатлен таким четким описанием того, что было крайне похоже на его собственные мысли.
— Ты уж извини, но я до сегодняшнего дня даже слабо верил, что действительно отдал тебе свою визитку, не выдумав это. Как только мы разошлись, мне начало становиться легче, а муторная бумажная работа да постоянные споры с представителями Власти меня практически полностью убедили в нереальности Города.
— Дай угадаю, придя сюда, я снова начал путать твои мысли?
— На самом деле, нет , — Бакалавр слабо улыбнулся, на мгновение метнув взгляд на Артемия, — ты будто бы расставил все по полкам. И Город, и Столица, и ты — все это вполне может сосуществовать в одном мире, не противореча друг другу, пусть и поначалу это и кажется чем-то совершенно несовместимым. Я рад, что ты пришел, — добавил он уже гораздо тише, и будто бы сам смутился от собственных слов. Слегка кашлянул, и продолжил гораздо более громко и беззаботно — но ты, кажется, пришел по делу? Почему нам не перейти к нему?
— Ну да, в какой-то степени по делу, — кивнул Артемий, почесав голову, — но это не так уж и важно на самом деле, просто идея возникла, и я подумал, что тебя может заинтересовать ее реализация.
Он, порывшись в старом кожаном рюкзаке за спиной, выудил оттуда тинктуру, оставшуюся после эпидемии, и поставил на письменный стол. Бакалавр приподнял одну бровь.
— Моя идея заключалась в том, что земля в городе действительно в какой-то степени защитила его жителей. Мои тинктуры…
— Что за глупость! — неожиданно резко прервал его Данковский, — я, Бурах, вас сюда позвал чтобы науку обсуждать, а не строить волшебные теории.
Теперь Даниил взирал на него холодно и отстраненно, будто бы несколько разочарованно.
— Это не про волшебство, а про чувство единения людей. Я думаю, настойки, что я делал, могли помогать лишь людям в Городе.
Было так странно увидеть слегка перекосившееся лицо Бакалавра практически сразу после довольно чувственного монолога от него. На секунду Артемий даже задумался, а не потому ли он так завелся, что только что приоткрыл кому-то другому крохотный кусочек своей души, и теперь чувствовал себя обязанным заставить человека об этом забыть.
— Эти ваши зелья, Бурах, могли лишь проявить симптомы на некоторое время, да преуменьшить их влияние на организм.
— А затем я смог улучшить их до излечения песчанки, — напомнил Артемий.
— Я был уверен, Гаруспик, и уверен даже сейчас, что вами созданная панацея работала не из-за ваших чудодейственных степных свойств. Тем более что я, к примеру, уроженцем Горхона не являлся, но тинктуры ваши мне помогали. Каины, Стаматины — все они не жили в городе изначально, а значит ваша теория не имеет смысла.
— Да я не про это! Дело не в том, кто где родился, а кто что чувствует!
— Я ничего волшебного не чувствовал в вашем городе, — отрезал Бакалавр.
— Да вы же сами были очарованы Многогранником, самым настоящим чудом!
— Многогранник — чудо инженерии и человеческих возможностей, а не дар матушки-природы!
Артемий взбесился. Данковский совершенно не пытался его слушать! Пока Бурах говорил, Даниил лишь продумывал свои аргументы, не пытаясь понять доводы оппонента. Его святая уверенность в собственной правоте раздражала до чертиков. Заткнуть бы его, чтобы он только и мог бы, что слушать своего коллегу! Артемий бросился вперед и схватил Бакалавра за воротник, резко притягивая к себе и прошипел ему в лицо:
— Это чудо, вот что главное! Вы, Бакалавр, сами были им заворожены, вот что важно! Вы будто были жителем Города, когда верили в магию Многогранника, вы становились подвержены его влиянию!
Даниила, казалось, совершенно не смутили подобные действия, как и не смущало что мужчины были так близко, что их носы чуть ли не соприкасались.
— Вы говорите о городе так, будто он живой. А это не так.
— Дело не в жизни, дело в сознании!
— Ах, так город теперь и разумен?!
Зубы скрипнули. Неужели нельзя заткнуться и послушать?! Выбить бы все мысли на несколько секунд из дурьей Бакалавровой башки, чтобы тот мог послушать, что ему хотят сказать и понять это!
Они были так близко, что Артемий уже не смог бы остановиться, даже если бы понял, что собирается делать. Но осознание поразило его лишь после того как он, пытаясь еще сильнее приблизиться к Данковского, достучаться до разума в его раскосых глазах, почувствовал тепло на лице, врезавшись губами в губы Даниила.
Время остановилось. Он не понимал, что чувствует: ужас, страх или осознание неминуемого конца. Губы все еще давило теплом, и Бурах чувствовал, что это ощущение бьет больнее, чем нож в шею или ботинок в солнечное сплетение.
Где-то в ушах звучало тиканье часов, но оно казалось настолько отдаленным, что Гаруспик никак не мог собраться с силами и услышать, сколько они так стоят.
Он вдруг понял, что не может вспомнить момента, когда закрыл глаза, и тут же распахнул веки. Прямо перед ним, ближе, чем когда-либо кто-либо к нему был, находились глаза Даниила, и он внезапно увидел, что они не были темно-карими, почти черными, как он думал раньше. На свету они переливались медовым оттенком, заставляя вспоминать о чем-то теплом и сладком. Крапинки на радужке были видны так четко, что затмевали собой те чувства, которые по этим глазам можно было прочитать.
Артемий резко отпрянул, отскакивая дальше, чем они были до того, как он притянул доктора за шейный платок. Бакалавр с места не сдвинулся, но спустя бесконечное количество времени поднял руку и накрыл ею губы.
Бурах хотел его заткнуть? Заткнул. Хотел опустошить его голову от бессмысленных препинаний? Опустошил. Теперь он должен был сказать, что хотел.
— Дело в понимании человеком происходящего. Эдакий эффект плацебо, когда пациент думает, будто правильно сваренные степные сорняки могут защитить его организм от чумы. Если столичному человеку дать мою настойку, для него ничего не изменится, а вот горхонский будет знать, что зелье из твирина ему поможет. Важно осознание того, что человек может победить смерть. Его вера в это!
Держа слегка подрагивающую руку возле рта, Даниил глядел куда-то в сторону. Артемий же смотрел прямо на него. В сложившейся тишине он, казалось, мог слышать едва доносившийся шелест дыхания Бакалавра и яростный свист вихря, кружащегося у него в голове. Но звуки эти заглушало громкое тиканье настенных часов. Бурах лишь сейчас смог успокоиться настолько, чтобы обратить на него достаточное внимание.
Раз…
Два…
Три…
Четыре…
Пять.
— В этом может быть смысл, — тихо начал Данковский, медленно убирая ладонь ото рта. Он все еще не смотрел на Гаруспика, будто бы не мог себя заставить это делать, — если на сознание человека влияет твирь, заставляя его верить в некие магические свойства степи, чувствовать единение с нею… то он может думать, что ему покровительствует сама земля, обеспечивая его защитой от смерти. Даже если это не так, сами мысли дают его сознанию своего рода щит. Столичному человеку от настойки будет ни горячо ни холодно, но если привести его в город, показать Многогранник, заставить поверить в степь… многое может измениться, и для смерти тоже.
Он… он действительно выслушал. Выслушал и понял, что Артемий имел в виду. Бурах ждал пощечины или, может, удара колбой тинктуры, которая так удобно стояла на столе, совсем рядом с Даниилом. Но не звонкий хлопок достался Гаруспику, не звон разбивающегося о череп стекла, а слова, которые так отчаянно хотел услышать от собеседника.
Он все еще в задумчивости смотрел на тинктуру, когда осознал, что тишина вновь тяжестью повисла в воздухе. Данковский смотрел прямо на него.
Что-то было в его глазах. Нечто, чего даже Линии не могли поведать. Что-то настолько же темное, как кровь, вытекающая из бездыханного тела, и одновременно светлое, как улыбка ребенка, чьи старания впервые были оценены по достоинству. Бурах смотрел в глаза столичного ученого и никак не мог понять, что именно в его взгляде прошибает насквозь. Он никогда такого не видел, и уж точно — не чувствовал.
Или все же…
Бакалавр сделал небольшой шаг в сторону Артемия, и тот испуганно попятился и тут же начал что-то тараторить.
— Я… я повел себя неподобающе, я прошу прощения, совершенно не хотел, ни на секунду не задумывался, извини!
Бурах никогда ни перед кем не оправдывался. Эта мысль заставила Данковского отступить обратно.
— Я тоже был не прав, — примирительно проговорил он, излучая во все стороны напускное спокойствие, — мне стоило тебя выслушать. Прошу прощения.
— Ты меня все же выслушал, — слегка кашлянув, пробормотал Гаруспик, — спасибо тебе за это. Я, это, наверное тебя задержал…
Даниил собрался было возразить, но Артемий быстро-быстро продолжил говорить:
— Мне уже там это, пора, наверное. Подумай, что ли, об этих экспериментах — ну, со мной, с тобой там, со степняком каким. То есть нет, лучше не думай, я хотел сказать забей.
Занятное это зрелище — нервный и перепуганный Гаруспик. Занятное не потому, что Бакалавр любил напрягать людей и ставить их в неловкие ситуации (хотя с совсем уж раздражающими людьми он мог иногда позволить себе продемонстрировать авторитет и напомнить, кому эти люди хамят), а потому, что Бурах был одним из немногих горхонских людей, которым было все нипочем. Остальные сходили с ума, пусть и с первого взгляда казались вполне интеллигентными и осознанными людьми, психовали и плакали, когда все становилось хуже с каждой секундой. Их нельзя было за это винить — абсолютно адекватная защитная реакция организма на стрессовую ситуацию, однако Артемий отличался редкостным спокойствием при любом раскладе. В зараженном районе воры напали? Даже скручивая их, Гаруспик не мог не выдать какую-нибудь легкомысленную шутку с максимально серьезным лицом. Чума захватывает город, нужно срочно начинать искать способы лечения? Подождите, тут надо детишкам помочь невидимую кошку найти, остальное подождет.
Умение Бураха действовать по уму-разуму даже в невыносимых обстоятельствах заставляло Данковского гадать, а что вообще может вывести его из душевного равновесия? Оказалось, вот что.
Потому Даниил не стал догонять Артемия когда тот, закончив свою тираду, попросту выбежал из кабинета, сгорая со стыда. Ему нужно было время успокоиться, которое Бакалавру не сложно было предоставить. Он все равно придет снова, ведь “Танатика” — прекрасная возможность для хорошего врача со смелыми идеями, которые, к счастью, разделял с ним Данковский.
У них будет еще тысяча возможностей поговорить, и Даниил был уверен — их он не упустит.