Work Text:
Он медленно прошел вдоль стены апсида, осторожно переступая через кровь. Все другое вокруг оставалось неподвижным, но в зеркалах, не поддающихся ничьей больше силе, пространство шагало вместе с ним. Он остановился только раз, чтобы заглянуть в них, выискивая то, чего не смог обнаружить прежде. Но отражение оставалось отражением. Зеркала не открывали своих загадок. По крайней мере, пока.
Подобно маятнику, биению здешнего каменного сердца с витражными камерами, ему нравилось чувствовать ритм. Ничто не дает такого подлинного понимания о предмете, как возможность пройти по нему собственными ногами. Шаги отмеряли истинное время вещей, а значит и реальность, лучше часов, тем более каинских. То, что ему приходилось ждать исполнения собственных приказов, только демонстрировало, насколько это семейство заигралось со временем.
Наконец, двери собора распахнулись. Внутрь вбежали пятеро и ошеломленно замерли при виде крови в воде.
— Уберите тела, — велел Карминский. — Этих троих к санитарам бакалавра Данковского. Этого… — он взглянул на труп Стаматина с дырой в голове. — Оттащите и прикройте.
К счастью, повторять дважды не пришлось. Пока собор очищали от тел с натруженными вздохами и возней, никто не шевелился. Петр Стаматин так и продолжал сидеть у стены, глядя в никуда. Курон сохранял почтительное молчание, замерев у нефа. Данковский на скамье прикрывал лицо рукой. Карминский задержал на нем взгляд. Среди всей пантомимы не было более любопытного персонажа, и его реакция занимала Карминского более всего. Он ожидал ужаса, гнева, возможно, отчаяния.
Ничего из этого он не видел. Данковский вовсе не напоминал ни отчаявшегося, ни потерявшего волю человека. В его сосредоточенном взгляде была мысль, он думал…
Карминский снова остановил шаг, когда тело Андрея Стаматина оттащили от воды и прикрыли. Пустая трата таланта. Никакого повода для иронии, только для сожаления. Но, и в этом Карминский мог быть честен с собой, эта трата не уязвила и не разочаровала его так, как должна была, и нисколько не поколебала его самоуважения. Потому что здесь, перед ним, сидел талант куда более интересный и намного более сложный, чем когда-либо мог быть Андрей Стаматин со своей эксцентричной клоунадой. Человек не создающий невозможные объекты, а сам являющийся невозможным объектом.
— Полагаю, больше вам здесь делать нечего, Данковский, — сказал Карминский, останавливаясь посередине зала. Справа от него в желобе поблескивала красная вода, слева — прозрачная. У самых носков его ботинок протянулась кровавая черта, отпечаток бессмысленно жалкой смерти Андрея Стаматина и, возможно, его примитивно гениального ума тоже. В конце концов, пуля пронзила его голову. — Пожалеть о своем решении вы можете в любом другом месте.
Данковский посмотрел на него. За то ничтожное мгновение, которое понадобилось ему, чтобы отвести взгляд от крови и поднять его на Карминского, выражение его лица из напряженного и угрюмого стало гладким, отутюженным, как белоснежный воротник халата.
— Пожалуй, — сухо ответил он и встал, даже не взглянув на Стаматина — ни на мертвого, ни на живого. Как и Карминского, эта смерть его нисколько не поколебала, хотя хладнокровие вовсе не было ему свойственно. Интересно.
— Значит, вы признаете, что сожалеете? — спросил Карминский без особого любопытства.
— Я мало о чем сожалею так, как об этом, — ответил Данковский бесстрастно, и его взгляд, полный какой-то тайной жизни, вел в иное время и место. Он не лгал, но не вкладывал никакого искреннего чувства в слова, он уже жил чем-то другим, а не тем, что произошло здесь. Карминский жаждал пойти следом за его мыслью, но не пробился бы сквозь нее, так же, как не мог пробиться сквозь все эти отражения небьющихся зеркал.
— Вы ведь вовсе не верите, что он мертв, не так ли? — произнес Карминский.
Тогда Данковский посмотрел на него снова, уже всеобъемлюще и полностью, застигнутый врасплох. Затем его брови хмуро сошлись, выражение стало мрачным и стоическим. Ничего похожего на эту меланхолическую, слабоумную гримасу разбитого человека.
— Как это понимать?
— Вы, кажется, оставили свои старания выглядеть неглупым, Данковский. Ну что же, сделаем скидку на легкое помрачение. Два дня назад вы пришли ко мне, едва не на коленях умоляя пощадить Андрея Стаматина…
— Какое громкое преувеличение, — угрюмо вмешался Данковский. — Так и кричит о вашем высокомерии.
Карминский сделал выразительную паузу.
— …И я согласился, в интересах государства особенно, но также и потакая вам, потому что, на мой взгляд, вы быстро теряете свою полезность и даже создаете помеху работе Инквизиции, а мне бы хотелось, чтобы вы добрались до столицы живым, когда все подойдет к концу.
— Таков ваш приказ? Похоже, даже власти Инквизитора теперь не хватает, чтобы распоряжаться моей судьбой, — заметил Данковский. — Работу я вам не облегчу.
— Я и не ожидаю этого от вас, — отозвался Карминский. — Наоборот, с каждым днем вы становитесь все сложнее. Два дня назад вы умоляли за Стаматина и со страху прежде его имени называли свое, но сегодня вы даже не взглянули на труп.
— Я повидал много трупов, Инквизитор. Этот… мало чем отличается.
— Да. Я слышал, такова ваша деятельность в столице. Поднимать трупы с операционных столов. Но пуля в голову — не остановившееся сердце. И все же вы не верите, что он мертв.
Когда он пришел два дня назад, то вертелся, как псина с занозой. Теперь не видел разницы между трупом и живым. Карминский хотел пройти по извилинам его мозга, как по улице в Створках.
— Вам кажется, что вы легко читаете меня, хотя я вовсе не вижу тому никаких оснований. Что я чувствую, вам невдомек, и уж в этом я отчитываться не обязан. Тем более оскорбительно, что мы ведем такой разговор здесь, сейчас, в таких обстоятельствах. Андрей Стаматин мертв, — Данковский сказал это просто, как факт. Так же он повторял бы «море мертво» или «Танатика мертва», если бы Карминский подобрал для его петли нужную веревку. — Он вовсе не был мне друг. Но я просил за него, потому что смерть — не то, что он заслужил. Или, если уж на то пошло, кто-либо.
— Я вижу, однажды примерив инквизиторскую мантию, вы все не можете втиснуться в свое прежнее пальто. Впрочем, вы не лукавите. У вас удивительно жидкое сердце.
Подозрительная враждебность Данковского была испорчена выражением чистейшего удивления.
— Вот уж метафора.
— Это не метафора. У обычных людей сердце — мышца. У вас оно течет. Я протягиваю руку, а оно просачивается сквозь пальцы.
Сегодня оно приемлет смерть одного, а завтра ей сопротивляется. Сегодня правда одна, завтра другая, и обе — от бесконечного сострадания. У этого Данковского был один большой изъян, делавший его шедевром. Его жидкое сердце. Если ударить его в грудь, оно перетечет в живот, а может, и в голову.
Данковский стал очень сосредоточен. Полностью покинул свой «внутренний покой», из которого наблюдал, и стал здесь и сейчас. В этот момент, возможно, зеркало его глаз и разбилось бы.
— Карминский, — осторожно произнес он. — Как вы себя чувствуете?
Карминский взглянул на зеркала у стены. В том, что было разбито, зияла наискось чернота рамы. Он мог видеть свою голову, разделенную надвое трещиной, а ниже — ничего.
— Полагаю, вы думаете, что можете исправить все, Данковский. Меня, должно быть, вы видите так же, — задумчиво сказал он. — Живым и мертвым. Как бы я выглядел с тем осколком в шее, если бы Стаматина не остановили? Вы уже знаете?
— Вы сами не понимаете, насколько безумны ваши речи, — с удивлением осознал Данковский. — Не так ли?
— Не спешите испытывать облегчение. Вы уже должны были убедиться, что со здешним безумием стоит считаться.
— От вас избавятся.
— Я избавлюсь от себя. Когда придет время. В конце концов, Закон нерушим. Или, — он взглянул на Данковского, — вы избавитесь от меня. Руками Андрея Стаматина. Я торжествую сейчас и надеюсь торжествовать в будущем. Бросьте мне вызов, попробуйте распорядиться моей судьбой. Интересно, почувствую ли я утраченную власть.
— Вас, Карминский, — мрачно произнес Данковский после длинной паузы, — следует самого на булавку и под стекло. Только вешать негде — Власти не оставят о вас никакой памяти.
Процесс сохранения насекомого за стеклом был трудоемким. Найти насекомое и поймать — только первый шаг, нисколько не означающий конечной удачи. Его следовало правильно умертвить, не повредив красоты. Затем с величайшей осторожностью и чувством меры привести в нужную форму. Это и есть самый важный этап — придание формы. Жизнь, закрепленная в противоречащем ей положении и только в этом положении наиболее яркая, с потенциалом, обнаженным лентой и тонкой иглой. Прокол должен приходиться прямо в среднюю часть груди. Если бы колол Орф, то в мозг — как и любой человек без воображения, он сразу убивал разум. Лилич, с ее неуравновешенностью, пронзила бы сердце. Но если бы Карминский мог пронзить бакалавра Даниила Данковского энтомологической булавкой, то прямо в шею. Рискованно, не совсем надежно, но без повреждения самого значимого. Его мозг был объектом, а сердце делало объект невозможным. Убери сердце, и будет все равно что травить насекомое бензином. Убери мозг, и не будет вовсе ничего. По крайней мере, приколотый за то, что скрепляет его голову с грудью, он не будет рваться так усердно. Ведь колоть придется живого. Морилка, очевидно, не убьет его, если даже сегодня он стоял на ногах и не верил в смерть Андрея Стаматина.
— Вы слишком много времени тратите на беспокойство о моей судьбе, — произнес Карминский. — Не выдавайте себя столь очевидно. Моя участь не секрет для меня, я видел ее так же, как вижу сейчас себя в этом самом разбитом зеркале. Теперь поторопитесь. Мне нужно многое успеть, прежде чем закончится день.
Данковский отступил и отвернулся, но не прошел и двух шагов.
— Я ненавижу смерть, Карминский, — сказал он, как предупреждение.
— И вот опять ваше сердце истекает, бакалавр. Посмотрим, не потеряете ли вы себя в борьбе с ней.