Work Text:
Кайл смотрит Эрике прямо в лицо; Эрика — вбок.
Брофловски всегда ненавидела зиму, хотя родилась и доросла до своих семнадцати в Южном Парке, для которого морозная пора — или завсегдатай, или неизвестный далёкий родственник, решивший после неловкого гостеприимства, проявленного исключительно в знак уважения какой-никакой кровной связи, остаться в чужой для него жизни навечно.
В этом ебанутом городе снег лежит на улицах полуметровыми сугробами и разыгрывается не на шутку непогода почти круглый год; здесь всегда холодно и всегда от того мерзко.
И Кайл прождала Картман целых полтора часа возле её дома; блядской, южнопарковской зимой — без колготок и носков под далеко не подходящими для сегодняшней погоды джинсами из H&M, которые так сильно понравились Эрике во время прошлогоднего шоппинга в крупном торговом центре Денвера и только поэтому Кайл их приобрела на осенней распродаже.
«Твоя задница в этих смотрится просто отлично. Купи, дорогая».
Кайл выбежала на улицу в чём попало, моментально оторвавшись от параграфа по истории, что она читала для подготовки к завтрашнему тесту. Сорвалась из-за одного-единственного голосового сообщения, позабыв о трёхдневном игноре и злости на неё. Не было времени даже нормально объясниться перед мамой, шокированной резким желанием дочери выйти на улицу, когда солнце давно скрылось за линией горизонта.
Это очень важно.
Просто Эрика сказала, что через пять минут доберётся до дома и «да, давай всё-таки поговорим, что ли».
Брофловски, конечно же, снова ей поверила.
Она идиотка.
Она безнадёжная идиотка.
Пальцы ног перестали чувствоваться уже давно: они чуть ли не вмёрзли в этот асфальт, покрытый приличным слоем наста. Попытки согреться, к несчастью, не увенчались успехом. Небольшие прогулки туда-сюда по дорожке перед домом Картманов ни к чему в итоге не привели — только в голову ещё больше навязчивых мыслей полезло. Руки, спрятанные в карманах наспех надетой, первой попавшейся на глаза куртки, продрогли тоже.
Кайл точно заболеет два дня спустя из-за сурового мороза, пронизывающего всё её дрожащее тело до молочных косточек, и мама запрёт дома прямо до оттепели.
С подругами увидеться вживую не удастся целую неделю, если, не дай Бог, не больше. Придётся, к большому сожалению, ограничиваться сначала переписками, а потом редкими видеозвонками, когда болезнь немного отступит и Кайл перестанет быть похожей на сопливое дерьмо с красными, опухшими глазами. Во время нездоровья миссис Брофловски не отойдёт от своей страдающей дочери, блять, ни на шаг — и это будет пиздец как ужасно.
Кайл окажется под строгим надзором на двадцать четыре часа в сутки, будто она не девочка-подросток, а какой-то ебаный заключённый «горного Алькатраса».
Ну, или почти.
Она действительно рисковала всем, потому что должна была вернуться домой по-хорошему ещё час назад и не отвечала на мамины и папины звонки. В пропущенных висело пятьдесят от мамы и десять от папы, прежде чем айфон просто вырубился из-за низкой температуры. Мама, должно быть, в ярости. Она точно прямо сейчас выживает из ума, думая о самом худшем и обзванивая все больницы и морги. Когда Кайл вернётся, родители строго отчитают, посадят на домашний арест и лишат телефона на месяц в наказание.
Эрика, в свою очередь, не соизволила поддерживать даже элементарный зрительный контакт.
Как и всегда, Кайл выкладывается на полную впустую.
Через полтора часа Картман появляется у дома и выходит из чужой машины, не подавая виду, что что-то не так. Эрику абсолютно каждый день кто-то подвозит. Пока ярко-красный автомобиль едет дальше по улице, Кайл осознаёт, что постоянно видит его на школьной парковке.
Значит, он со школы.
— Это кто был? — Кайл скрещивает руки на груди. Голые ладони сильно и больно обжигает холодом, но на это становится как-то всё равно. — Откуда он тебя привёз? Картман, ты сказала, что будешь через пять минут и-
— Слышь, жидовка, мозги мне тут ебать не надо, — Эрика по-простому отвергает всякую обоснованную аргументацию вместе с собственным обещанием поговорить, наконец, как взрослые люди, данным несколько дней назад в ночь, по переписке. — Ты всё себе сама накрутила, ебанушка.
Брофловски, уколотая наглостью и не ожидавшая такого несправедливого обвинения в свой адрес (хотя, если честно, Картман делает так постоянно), теряется с ответом на несколько секунд, которые именно нынче длятся куда дольше обычных тысячных.
— … Что?
— Что слышала, твою мать, — фыркает Эрика и плавно затягивается электронной сигаретой, удерживая палец на кнопке. — И, вообще, это не должно тебя ебать. Я там, где должна быть.
Кайл терпеть не может любые сигареты; на дух не переносит токсичный дым от тлеющего табака или чрезмерно сладкий пар от электронок. Они раздражают дыхательные пути и остаются при вдыхании носом на стенках горла отвратительной фантомной тягучей плёнкой.
Эрика об этом прекрасно осведомлена, как и о многом другом: о нелюбви к бананам, людям, мочившимся в душе, двоюродному брату Кайлу Шварцу, Нью-Джерси, «бубочке» и несправедливости.
Она обещала — она когда-то ей клялась — больше не курить.
— Кто это был?
— Тебе какое дело?
— Эрика, я тебя спрашиваю, кто это был?
Картман снова затягивается электронной сигаретой и выдыхает пар в холодный воздух «медузой».
— Не уверена. Может, Джастин? Или Джеймс? Его точно зовут как-то на «Д».
— Ага… Хорошо. О Господи. Ты с ним спала?
— А с чего ты так моей половой жизнью интересуешься, Брофловски, а? — гадко посмеивается Эрика. — Ты же у нас из этих, противников секса. Тебе неинтересно и всё такое… или как?
И вот — опять по новой.
Кайл уже конкретно заебалась по кругу объяснять одно и то же. Эрика никак не воспринимает её всерьёз — ни частично, ни полностью. Она даже не пытается понять — всё пресекается на корню.
Потому что Эрике попросту похуй.
— Я не виновата, что мне не хочется.
— Ты всё выдумываешь. Не бывает такого.
Спорить об этом в миллиардный раз сил никаких нет.
— Как скажешь, — Брофловски растерянно пожимает плечами.
Картман, в конце концов, поглядывает на Кайл с явным негодованием, будто это Кайл во всём подряд виновата, и выдыхает пар прямо в лицо напротив. Брофловски отступает на два шага и яростно отмахивается от аэрозоля возле себя.
— Господи, зачем ты это делаешь? — Кайл откашливается. — Отвратительно.
— Захотелось.
Картман неисправима.
— И зачем ты с этим парнем, со всеми, если мы-
— Мы? — Она кратко посмеивается, но Кайл не хочется с ней смеяться. — Жидовка, по-моему, ты кое-что упускаешь. Кое-что важное. Между… нами, как ты сказала, ничего нет уже давно. Если вообще было.
У Кайл нет слов.
Эрика кладёт в карман электронку и поворачивается к Брофловски спиной.
— Чего ты на меня так смотришь? Сама всё понимала, ты же умная. Всё было несерьёзно. И не могло быть по-другому. Мало того, что у тебя хуя нет, так ты ещё не такая, как все. Представь, каково мне было?
— Но ты-
— Какая разница, что я тогда говорила, а что — нет? Это было очень давно.
К глазам бесконтрольно подступают обжигающие роговицу и веки слёзы.
— Это было неделю назад.
— Вот видишь? Целая неделя прошла.
— Ты сказала, что хочешь извиниться и всё вернуть.
— Что-то я не помню такого.
И так всегда.
Брофловски угодила в самый настоящий круговорот, в тёмных водах которого она бесконечно захлёбывается.
Здесь нет никаких молекул кислорода; здесь нельзя дышать.
Кайл так сильно ненавидит быть дурой, но она снова и снова верит пустым словам Эрики: «Я изменилась, честное слово. В этот раз всё будет иначе».
Никаких «иначе» нет и быть никогда не сможет.
Всё повторится десятки раз или сотни.
Сначала Эрика будет извиняться, тихо плакать глубокой ночью в трубку о своей великой вине, о том, как сильно ей не хотелось вредить, но она всё равно это почему-то сделала, обещать, что всё изменится, просить дать ещё один шанс.
Кайл не сможет ей отказать.
Они сходят несколько раз в забегаловку, чтобы поесть после уроков, поцелуются примерно столько же в укромных местах (в женском туалете школы, за углом улицы и у Картман дома), и на этом всё-ничего завершится: Эрика снова потрахается на какой-нибудь вечеринке с парнем, которого она едва знает.
Потому что они же девочки.
Это всё несерьёзно.
У Брофловски всякий раз сердце обливается кровью, болезненно сжимается от всего этого, но она даже ни с кем не может поделиться своей болью.
Она боится.
И мечтает одним утром проснуться и понять, что больше не влюблена в эту стерву.
Кайл так сильно ненавидит себя и Эрику Картман за всё, что происходит между ними по какой-то причине.