Work Text:
Если наполнять стакан водой, каплей за каплей, то рано или поздно он заполнится на половину, а затем и вовсе до краев. А уже после, когда с каждой каплей из стакана будет выплескиваться вода, внезапно настигнет осознание того, что ты решительно не понимаешь, как же так произошло.
Разве заполнение стакана — не конец? Если нет, то в чем вообще смысл этой ограниченности? Почему бы тогда не капать водой в бесконечность океана?
На вопрос этот ответа нет. Лишь когда стакан заполниться, будет выплескивать воду вокруг, можно будет задуматься, что останавливаться-то уже смысла и нет. Если это не конец, то что им является? Если это лишь приближение к концу, то когда уже станет совсем невмоготу?
Потому-то Галифрей, в общем-то, и жил. Умереть он может в любой момент, почему бы тогда не узнать, что может предложить жизнь? Смерть все равно его настигнет.
Не сказать, чтобы подобное мышление оказалось единственной ошибкой в его жизни, но оно точно стало самой главной. Оно изменило все.
Кап-кап. Под стаканом уже лужа. Ну и хрен бы с ней, да хоть целое озеро пусть уже накапает.
Кто-то подходит с трубочкой к стакану и, уронив цветной кусочек пластика внутрь, начинает вытягивать оттуда воду. Непонятно правда, зачем, если лужа под стаканом никуда не делась и не денется. Ее нельзя вытереть, можно только увеличить, наливая воду дальше, но если каплям снова нужно будет заполнять стакан, то это может затянуться. Не надо так делать, ты только все испортишь!
Это солнце воду пьет. Губы иногда от влаги вытирает, щурится хитро своими яркими-яркими глазами, в которые смотреть не хочется — хочется только зажмуриться и отвернуться.
Но они же совсем не яркие, если присмотреться. Даже наоборот — мягко-серые, нежные, с темными редкими крапинками по контуру радужки.
Ублюдское солнце. Зачем это делать, все же под контролем было! Но пререкаться не хочется, солнце может и обидеться, и уйти даже может.
Что делать? Как сбежать? Все шло точно по плану: рано или поздно весь мир бы затопило, и все бы умерли. Хорошо бы, может, и не было, но будущее было известным, стабильным и менять его смысла не было. А солнце пришло и все перемешалось. Не хотелось больше лишаться улыбающихся серых глаз. Раз уж они здесь, пусть остаются.
Все было так просто раньше — и стало так сложно сейчас. Смерть была понятным и ожидаемым исходом, но вдруг перестала быть так притягательна, начала отвращать, даже несмотря на неизбежность. Галифрей не хотел жить, да и не надо было — смерть бы все равно забрала его в конце пути. Но теперь вдруг улыбка чья-то стала согревать, чьи-то глаза нежно щурились, глядя на него. И тоже захотелось улыбаться, захотелось с такой же нежностью смотреть. Любить.
Любить, зная, что это бесполезно и более того — крайне вредно. Теперь, когда смерть-старушка придет за ним, он упадет на колени и начнет умолять. Еще пять минуточек, всего пару мгновений! Дай только на солнце полюбоваться еще разок, прошу!
А старушка справедливо отметит: “я ведь говорила, что приду. У нас с тобой уговор был, а отменить его нельзя. Тут даже я не властна: договор есть договор, и я тоже его нарушить не могу. Ты сам, дурак, себе хуже сделал, а теперь у других сострадания и помощи просишь. Это жалко, Галифрей. Ты жалок.”
Он и правда жалок. Даже зная, что это бесполезно, будет ползать на коленях, умолять. Вот же дурак — ему правила еще до рождения выдали, все объяснили. И даже подсказали путь простой — не полюби жизнь, не испугаешься смерти.
Он, конечно, сначала сопротивлялся: так, для приличия. В конце концов, отнимать простое человеческое любопытство у Галифрея никто не собирался, и захотелось ему одним глазком на солнце поглядеть, хоть чуть-чуть жизнью полюбоваться, раз уж она сама к нему зашла и начала компанию свою предлагать.
Бежать было поздно. Оставалось лишь покрепче сжимать солнце в объятиях — каждый раз как последний, и тихо молиться, чтобы смерть еще на денек про него забыла.
Врун он, конечно, тот еще. Жалкий Галифрей. Жизнь ведь спросила у него, одним лишь жестом да взглядом, можно ли пообщаться немножко? А он, дурак, скрепку ей подарил. Скрепил их сердца вместе надолго. Но не навсегда.