Work Text:
Январь 2016.
После Матча всех звёзд НХЛ
Юна ловит себя на том, что прижимает большой палец к губам, и нарочно делает медленный вдох, опускает руку и вместо этого дважды быстро нажимает кнопку вызова лифта. Она знает, что это бессмысленно, но беспокойной энергии нужно найти выход, иначе она снова начнёт грызть ногти.
Юна намеренно делает ещё один вдох – медленный вдох, медленный выдох, – глядя, как на электронном табло сменяются цифры, отсчитывая этажи вниз. Всё в порядке. Конечно же, всё в порядке. Шейн уже давно взрослый, и, конечно же, ему не нужно, чтобы она вокруг него суетилась. Конечно же, ему будет неловко, когда она постучится к нему лишь потому, что услышала про его головную боль. Конечно же, у него уже есть Тайленол и Гаторейд в сумке – не нужно ей было мчаться к нему с лекарствами наперевес. Господи, он же хоккеист. Конечно же, он просто хотел побыть один.
Юна вздыхает, закрывает глаза и запрокидывает голову, медленно перекатывает её по кругу, стараясь облегчить болезненное напряжение в шее.
Безразличный звон лифта возвращает её в реальность. Она открывает глаза как раз в тот момент, когда кто-то делает полшага к распахивающимся дверям – и тут же резко отступает назад. Ещё мгновение – и она узнаёт Илью Розанова.
Несколько мучительно неловких мгновений она просто смотрит на соперника своего сына. Затем он отступает в сторону, освобождая проход, и Юна машинально заходит в лифт.
Розанов стоит у панели с кнопками, загораживая ей доступ. Юна указывает на неё жестом, и он резко вздрагивает, внезапно начинает суетиться:
– Ты не мог бы нажать…
– Какой этаж…
Их голоса звучат будто в унисон. Ещё одно неловкое мгновение (возьми себя в руки, Юна), – и Розанов опускает руку, отходя от панели. Кнопка с цифрой 1 уже светится.
– Я еду в лобби… вам на другой этаж? – спрашивает он.
Его акцент всё тот же, с грубоватой хрипотцой; она слышала его в бесконечных интервью и лишь однажды вживую, но сейчас Розанов неожиданно вежлив. Это странным образом сбивает с толку.
– Лобби подойдёт, – говорит она, а потом машинально добавляет: – Спасибо.
И тут же вспоминает, как когда-то говорила: «нахуй этого Розанова, да пошёл он в задницу…». Юна старается не думать о том, должна ли вести себя с соперником сына просто спокойно-вежливо или демонстративно холодно… или о том, что Розанов, вероятно, только удивился бы, если бы какая-то случайная женщина вдруг стала холодно-вежливой… или, если уж совсем честно, Юна, он бы этого вообще не заметил.
Бросив на него косой взгляд, она замечает, как губы Розанова начинают изгибаться в его привычной ухмылке – той самой чёртовой ухмылке, которую она столько раз видела на экране, – пока он достаёт телефон из кармана.
И в ту же секунду мигает свет, пол под ними с металлическим визгом резко вздрагивает, телефон вылетает из его руки, а Юна, потеряв равновесие, врезается в протянутую к ней руку, которой Розанов пытался удержать её на месте. Снова загорается тусклый свет. Тревожный вздох царапает горло Юны.
Они оба замирают на месте. Юна словно окаменела, а Илья выглядит напряжённым, но собранным и готовым ко всему, одной рукой держась за поручень вдоль стены, а другой придерживая её за спину. Гул движения пропадает, а экран с цифрами гаснет, становясь пустым и серым.
– Блядь, – произносит Розанов, бросает на неё взгляд и добавляет: – Какого хуя. Я думал, американские лифты так не выделываются.
Его рука всё ещё находится у неё за спиной. Он не сжимает её, даже почти не касается, а просто придерживает. Юна выпрямляется, делает шаг в сторону и сама берётся за поручень.
– Спасибо, – неловко произносит она. – Извини. Я обычно не…
Розанов кратко, но даже в тусклом свете ламп обаятельно ей улыбается, и Юна не к месту напоминает себе: не забывай, мы его ненавидим, хотя чувствует, как напряжение в груди чуть-чуть отпускает.
– Так по-канадски. Совсем как Холландер. Не нужно извиняться. Это ваши туфли, да? Ваши дурацкие туфли – из-за них вы потеряли равновесие. – Он ещё мгновение изучающе на неё смотрит, сводит брови, но потом слегка расслабляется. – Я уверен, что обычно вы сильная, независимая женщина, которая бы не упала к моим ногам. Даже если я лучший хоккеист лиги.
Она не может сдержаться – напряжение прорывается тихим смешком.
– Шейн прав. Ты мудак.
Его улыбка снова складывается в самодовольную ухмылку, какую она столько раз видела на льду, когда его колкость попадала точно в цель.
– Да, это правда. Но я всё равно очень красив, очень обаятелен. Я – лучший человек, с которым приятно застрять в лифте.
Это напоминание тяжестью оседает в животе Юны. Лифт остаётся неподвижным – она вспоминает тот резкий рывок и невольно думает: «слава Богу», но тут же отгоняет эту мысль, ведь любое движение было бы кстати. Да, именно так: доехать до какого-нибудь этажа, выйти и оставить этого самодовольного, язвительного мудака в одиночестве – именно это ей сейчас и нужно.
Она быстрым шагом подходит к панели и нажимает кнопку вызова. Потом снова. И ещё два раза подряд, после чего отступает и разворачивается. Розанов уже успел поднять телефон и морщится, глядя на трещину, пересекающую экран и разрезающую цветные пузырьки переписки, пока он печатает, замирает, ругается.
– Блядь. Нихуя не ловит. У вас?
Юна всё ещё нервно сжимает переполненную сумку под мышкой; она роется в ней и вытаскивает телефон, затем стонет.
– Вот же блядь. Ни одной полоски. И к гостиничному вай-фаю не подключается.
Розанов снова морщится.
– Жадные ублюдки из НХЛ бронируют эти ёбаные дешёвые отели с отвратительным сигналом и дерьмовой проводкой.
Он снова смотрит на телефон и проводит большим пальцем по трещине на экране. В тусклом свете его свечение привлекает внимание Юны, и, прежде чем Розанов успевает отвернуть телефон, она успевает заметить имя «Джейн» вверху экрана.
– Думаешь, это какие-то неполадки с электричеством? – спрашивает Юна, чтобы заполнить тишину.
– Вай-фая нет, – говорит Розанов. Он бросает на неё взгляд, на мгновение снова хмурится, затем убирает телефон в карман, пожимает плечами и прислоняется к стене. Этот мудак выглядит поразительно спокойным. – И никто не отвечает на… на эту штуку. На кнопку, которую нажимаешь. Может, электричество пропало.
– Интерком, – рассеянно поправляет его Юна и тут же берёт себя в руки. – Отключение электричества. Это… хорошо. Сейчас питание восстановят, и лифт снова заработает.
Она поворачивается и в тесном пространстве делает два шага вперёд, два назад, затем снова нажимает кнопку. Сильнее. И держит дольше.
Будто это может что-то изменить. Ну же, Юна.
– Почему у этой идиотской штуки нет резервного питания?!
– Насколько я слышал, это называется «интерком», – с притворной услужливостью говорит Розанов, и у неё невольно вырывается шумный выдох – почти смешок.
– У тебя очень хороший английский, – произносит Юна, сама толком не понимая зачем, но цепляясь за любую возможность отвлечься. – Особенно по части ругательств.
– Да, – отвечает Розанов с неподдельной гордостью. – Ругаться очень полезно в хоккее. Я отрабатываю все ругательства, чтобы лучше всех подкалывать.
– Тебе, наверное, виднее, – Юна закатывает глаза и снова поворачивается. Два шага вперёд, два назад, пока Розанов продолжает непринуждённо прислоняться к стене лифта, словно был в чёртовом ночном клубе или на фотосессии.
– К тому же это очень кстати, когда мы застряли в ебучем лифте.
Юна вздрагивает от неожиданности и коротко смеётся. Она снова смотрит на него и замечает, как между его бровями снова собирается тревожная складка.
– Миссис Холландер, думаю, нам стоит присесть, – говорит он.
– Я в порядке, – резко огрызается она.
Его голос был спокойным и почему-то даже добрым, но она знает его репутацию – он мудак, который только что хвастался тем, как любит действовать людям на нервы, а сегодня днём она сама видела с трибун, как он впечатал Шейна – её сына! – в борт и сказал что-то такое, от чего Шейн выглядел так, будто вот-вот его ударит. Её сын. Её мальчик, который снова и снова выходит на лёд, каждый раз доводит своё тело до предела – и который теперь даже не разрешает ей принести Тайленол.
– Вы… из тех, кто всё обдумывает и анализирует, верно? Уверен, вы как Холландер. Вы всегда просчитываете следующий ход и тот, что после него. У вас всегда есть план – а если план не срабатывает, вы придумываете новый. Это хождение туда-сюда… оно помогает вам думать, да? Помогает планировать? Но сейчас никакого плана нет. Мы ничего не можем сделать, чтобы выбраться быстрее. Нам остаётся только ждать, пока эта дурацкая кнопка не заработает. Если вы будете ходить взад-вперёд, то просто устанете, а ваши ноги в этих дурацких туфлях начнут адски болеть.
Юна пристально на него смотрит. Она знает, что Шейн может воспроизвести статистику Розанова ещё со времён юниорской лиги, знает, что он наблюдает за его игрой почти с религиозным благоговением, знает, что игрок, играющий так умно, не может быть невнимательным… и всё же, когда он спокойно и уверенно оценивает не только её, но и её сына – своего соперника – да ещё и тоном, в котором нет ни капли насмешки, а скорее какое-то тёплое участие. Это совершенно выбивает её из равновесия.
Встретившись с ней взглядом, Розанов опускается на пол и приваливается к дальнему углу лифта. Спустя мгновение Юна снимает сумку с плеча, ставит её на пол и садится рядом.
Она вдруг ловит себя на мысли, что Розанов знает, кто она. Их ведь даже ни разу друг другу не представили, но он явно знал это с самого начала. Он даже не повёл себя так, будто это что-то необычное – просто между делом заговорил о Шейне, будто само собой разумеется, что он знает, кто она такая. Да, среди хоккейных мам нетрудно заметить единственную японку и сделать закономерный вывод, но это большой отель, а он явно не ожидал встретить её в лифте.
Розанов тянет паузу, и Юна понятия не имеет, стоит ли об этом говорить – и что вообще можно сказать. Она специально не смотрит на часы, но время тянется мучительно долго, и вскоре Розанов наконец шевелится в своём углу, снова достаёт телефон, смотрит на экран, проводит пальцем по трещине и выключает его. Вздыхает.
– Всё ещё ни сигнала, ни вай-фая? – спрашивает Юна, просто чтобы не сидеть в тишине.
Он кивает, снова включает экран, снова проводит пальцем по трещине. Юна вспоминает, как сама без конца жала на кнопку, и не может удержаться от шпильки.
– И что стало с «просто подождать, пока заработает интерком»?
Если бы Юна не знала его лучше, она бы решила, что он смущён.
– Дело не в лифте. Не совсем. Я… собирался кое-с-кем встретиться… Интересно, что… она подумает, когда я опоздаю.
Юна думает о Дэвиде – он уже наверняка вернулся в их отель. Она представляет, как он разулся и сидит с книгой в руках на гостиничной кровати. Он пока не будет её искать – скорее решит, что она разговаривает с Шейном. Возможно, даже надеется на это.
А я-то как на это надеялась.
Юна поджимает губы, прогоняя мысль, и снова смотрит на Розанова.
– Думаешь, она будет волноваться?
Он криво улыбается.
– Думаю, она будет злиться. Может решить, что я… ушёл куда-то ещё. Нашёл вечеринку, нашёл девушку. Другую девушку. Не знаю.
Юна с удивлением замечает, как у Розанова заиграли желваки на скулах. Она не следит за новостными сплетнями, но хоккей всё равно смотрит, и её бы куда меньше удивила история о том, что Розанов нашёл другую вечеринку, другую девушку, а потом пригласил её продолжить вечеринку вместе с первой, чем то, что он искренне беспокоится о том, что его подружка может почувствовать себя отвергнутой.
Розанов поднимает глаза, видит её взгляд и резко прячет телефон в карман.
Юна продолжает смотреть и замечает момент, когда его движения из неловких и дёрганых вдруг становятся жёстко, почти яростно контролируемыми.
– Как плечо? – спрашивает она, не в силах себя остановить.
Розанов словно замыкается в себе – ни ухмылки, ни кривоватой улыбки.
– Всё нормально, – говорит он. – Ничего страшного.
Юна фыркает.
– Ага, конечно. Ты весь третий период берёг левое плечо. – Лицо Розанова остаётся непроницаемым, и Юна продолжает, заполняя неловкое молчание: – Просто… у меня есть Тайленол. Если тебе нужно.
Это снова привлекает его внимание. Каменное выражение исчезает, и он смотрит на неё удивлённо, почти недоверчиво. Юна ловит себя на мысли, что теперь он выглядит значительно моложе, и тут же отводит взгляд, роется в сумке и достаёт новую упаковку обезболивающего. Потом, немного помедлив, вытаскивает и бутылку Гаторейда и кладёт их в своеобразную нейтральную зону между ними.
Губы Розанова подрагивают, когда он смотрит на предложенные лекарства, а в глазах светится весёлый огонёк, будто он едва сдерживает смех. После долгой паузы он берёт Тайленол, выдавливает две таблетки и глотает их всухую.
– Спасибо, – говорит он.
– Боже милосердный, – бормочет Юна и решительно подвигает Гаторейд ближе. – Запей. Не веди себя как… как хоккеист.
Губы Розанова снова подрагивают, но он послушно берёт бутылку, откручивает крышку и делает глоток. Юна пристально смотрит на него, и он делает ещё один.
– Спасибо, – повторяет он и ставит бутылку обратно в негласную нейтральную зону.
Юна чувствует, как напряжение постепенно уходит.
– Вы всегда носите с собой Тайленол и Гаторейд? – спрашивает Розанов.
Он говорит вежливо, но губы у него снова подрагивают, и во взгляде сквозит что-то понимающее, от чего у Юны словно сводит челюсть. Она не собирается рассказывать сопернику Шейна, который его ненавидит, о том, что принесла сыну обезболивающее и напитки из-за головной боли, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Обезболивающее, которое ему даже не было нужно, жёстко напоминает она себе, оттесняя другую, более болезненную мысль: Шейн не хочет, чтобы ты о нём так заботилась, – и ещё более крошечную, пугающую: Господи, только бы с Шейном всё было хорошо.
– Я ещё и холодные компрессы с собой ношу, но такому мудаку, как ты, который всех подкалывает, ни одного не дам, – огрызается она.
Розанов смеётся.
– Мне лёд ни к чему. Это всего лишь синяк, – отмахивается он.
– В каком это смысле «лёд ни к чему»? Сначала тебя осматривал Кейси…
– Там ничего не было…
– Я видела, как ты потом крутил плечом. А затем Шейн ударил тебя в ту же сторону, и теперь ты морщишься, когда убираешь телефон, но это «всего лишь синяк» и «лёд ни к чему». Господи, какие же вы мальчишки…
Её перебивает короткий сигнал и слабое потрескивание из панели управления. Юна обрывается на полуслове и быстро поднимается на ноги.
– Эм… здравствуйте. Это техническая служба отеля, есть кто-нибудь?
– Да! Здравствуйте! Да… мы застряли здесь, свет погас, а лифт остановился… – Юна заставляет себя замолчать.
– Понятно. Сколько вас там? Есть ли пострадавшие?
Юна бросает на Розанова выразительный взгляд – он явно не спешит вставать и охотно позволяет ей вести переговоры. Он одними губами произносит: «просто синяк», и она качает головой.
– Нас двое взрослых, пострадавших нет. Э-э… горит аварийное освещение, но основной свет выключен. Вы можете сказать, что случилось?
– Хорошо. Прекрасно. В отеле было небольшое отключение света. Сейчас питание восстановлено, мы перезапускаем системы, но, похоже, произошёл… эм… скачок напряжения, и мы не смогли восстановить подачу электричества в этот лифт.
Розанов стонет и легко ударяется затылком в стену.
– Блядская проводка, – бурчит он.
Юна стискивает зубы, подавляя желание повторить это самой – и погромче.
– Понятно. Сколько времени потребуется на устранение неисправности? – чётко и по-деловому спрашивает она.
– Э-э… мы всё ещё устанавливаем, какие работы необходимо провести. Возможно, ремонт можно будет выполнить немедленно, но мы пока не знаем.
Юна разворачивается, делает два шага туда, два обратно. На часах 22:17. Она уже представляет, как они открывают распределительную коробку, а оттуда валит дым и запах палёного пластика; как они тратят кучу времени, ковыряясь в ней, прежде чем наконец звонят электрику, который говорит: «приятель, уже почти полночь, вы серьёзно?»; она воображает повторный звонок и смущённый голос: «эм… ну… похоже, вам придётся просидеть там до утра».
Она делает вдох. Потом говорит чётко и по-деловому.
– Тогда надеюсь, у вас есть запасной план, чтобы сегодня вытащить нас отсюда.
– Э-э, да, мэм… мы уже уведомили городскую пожарную службу. Если не сможем решить проблему сами, они приедут и освободят вас.
Юна прикусывает язык, чтобы не спросить «а нельзя ли им приехать прямо сейчас?!», и напоминает себе, что всё хорошо, они в безопасности. Она спрашивает о резком толчке, и ей отвечают, что это, скорее всего, просто сработали аварийные тормоза, когда отключилось электричество. Скорее всего?! – думает она, но тут же спокойно и размеренно называет их имена, подтверждает, что да, вода у них есть, и нет, ни у одного из них нет проблем со здоровьем, и нет, в этом отеле нет никого, с кем они бы хотели связаться (Шейна она больше не будет дёргать). Она благодарит их, когда ей обещают сообщать новости и оставить кого-то на линии интеркома на случай, если им снова понадобится с кем-то связаться.
Когда мягкое потрескивание интеркома сменяется тишиной, она делает два шага вперёд, два назад.
Два шага вперёд, два назад.
Два шага вперёд, два назад.
– Удар Холландера – пустяк, – ни с того ни с сего говорит Розанов.
Юна поворачивается к нему. Он ухмыляется ей с пола и снова держит телефон в руке, словно малыш – любимую плюшевую игрушку.
– Кейси – здоровяк, бьёт сильно, оставляет синяк – но крошечный синяк. А вот Холландер… он бьёт как младенец. Я даже не почувствовал. – Юна резко опускает руку, так и не начав грызть ноготь, но Розанов не останавливается: – Холландер говорит, что вы разбираетесь в хоккее лучше всех и могли бы тренировать лучше тренеров – но разве вы не видите, что Холландер бьёт как слабый птенец?
Колкий ответ застревает у неё в горле, и Юна пристально на него смотрит.
– Шейн… сказал это тебе? – удивлённо спрашивает она и замечает, как его ухмылка сначала уступает место короткой вспышке тревоги, затем становится холодной и жёсткой, а потом смягчается до почти смущённого выражения. – Я и не знала, что вы вообще когда-либо разговаривали.
– Мы и не разговаривали, – поспешно отвечает он. – Это был… обмен подколами. Я сказал ему, что его мать учит меня… кое-чему. – При этих словах он отводит глаза, словно ему неловко. – Это было глупо. Ничего особенного. Прошу прощения. Холландер сказал, что если бы его мать действительно меня учила, она бы научила меня быть лучшим блядь хоккеистом.
В груди Юны неожиданно разливается тепло. Эта информация для неё не новость; Дэвид говорит ей об этом каждый раз, когда они смотрят игру, как и Шейн. Она никогда не сомневалась в любви Шейна или его уважении к ней, но это не то же самое, как защищать её знания о хоккее перед соперником – и делать это так, чтобы Розанов запомнил и повторил.
Она медленно опускается обратно в свой угол лифта. Розанов чуть сдвигается, чтобы продолжать смотреть ей в глаза.
– На самом деле у меня нет холодного компресса, – признаётся она. Ей почему-то неприятно, что она сказала это, чтобы его задеть. – Если бы был, я бы дала его тебе. Даже если ты играешь за «Бостон Рейдерс».
Розанов снова легко и непринуждённо улыбается.
– Вы очень похожи на Холландера.
Юна с недоумением на него смотрит, и он объясняет:
– Он вежливый канадский мальчик. Совсем не умеет лгать.
Он на мгновение задумывается, разглядывая её, и добавляет:
– И очень скучный.
– Ты настоящий мудак.
Розанов смеётся.
– Да, я прав. Вы действительно на него похожи, – говорит он, и в его голосе снова появляется тот самый тёплый оттенок нежности. Юна внимательно всматривается в него, пытаясь уловить смысл, но он уже продолжает: – Вы оба всегда на взводе, да? Холландер прячет свои чувства за маской во время игры и, возможно, он скрывает больше, чем вы. Но вы оба слишком много думаете. Иногда даже чересчур много.
Юна не может отвести от него взгляд. Это тепло в голосе, это спокойное, уверенное заявление, будто видеть настоящего Шейна – это легко, будто говорить о его чувствах и переживаниях – это что-то само собой разумеющееся; будто люди не смотрят на Шейна на льду и не говорят, что он машина, робот. Будто это комплимент, тогда как её самый большой страх за её милого и чувствительного мальчика в том, что он так и не научится открываться людям, что никто не увидит, сколько в нём глубины, сколько в нём того, ради чего стоит постараться его узнать.
Чем дольше затягивается пауза, тем сильнее тускнеет улыбка Розанова, но наконец Юне удаётся подобрать слова.
– Мистер Розанов… вы с Шейном… вы на самом деле друзья?
Это звучит безумно, едва она произносит это вслух. Она же встречала друзей Шейна – Хейдена и ещё нескольких ребят из «Метрос». Она видела, как он с ними общается, как говорит о них – с гордостью, с тихой радостью от того, что они его принимают; как поддразнивает их, но только осторожно, осознанно, никогда не переходя границу.
И она видела, как он говорит о Розанове. Самое нейтральное, что она слышала, – это что Розанов «немного мудак»; как Шейн буквально закипает, когда они смотрят его игры; как на льду он огрызается в ответ так, будто не может иначе; как все вокруг уверены, что Шейн ненавидит Розанова.
И снова она думает о том, как Шейн закипает, когда они смотрят игры Розанова, как он не пропускает ни одного матча «Бостон Рейдерс», даже если выдался редкий свободный вечер с родителями. Она опять вспоминает, как все уверены, что Шейн ненавидит Розанова, вспоминает, как сама говорила: «нахуй этого Илью Розанова».
Внутри неё что-то туго сжимается.
Она не следила за его лицом и не заметила, как оно менялось, но когда она снова на него смотрит, он уже выглядит почти смущённым.
– Не… друзья. У нас нет времени на дружбу. Мы оказываемся в одном городе только чтобы играть или жить в дешёвых отелях с плохой проводкой на Матче всех звёзд.
– Но ты его не ненавидишь.
– Ну… – Розанов неопределённо покачивает рукой. – На льду я хочу его раздавить, доказать, кто здесь номер один. А за пределами льда – это совсем другое.
Юна на мгновение пытается осмыслить то, что гипотетически между Шейном и Розановым существует что-то под названием «за пределами льда».
– Хорошо, – медленно произносит она. А потом добавляет, потому что даже если Розанов, похоже, умеет отделять соперничество от всего остального, это не значит, что она обязана: – Но, к слову, Шейн – определённо лучший хоккеист в лиге.
– Холландер вообще не умеет жёстко играть и у него чертовски слабый бросок с неудобной руки…
– Прошу прощения?! А ты – самовлюблённый жадина до шайбы, который скорее позволит забить, чем отдаст передачу, поэтому мой сын каждый сезон обходит тебя по очкам, ясно тебе, мудак.
К тому времени, как она заканчивает, Розанов уже смеётся, явно наслаждаясь оскорблением.
Юна вновь вспоминает про «за пределами льда», и её лицо слегка краснеет: это «за пределами льда», подкреплённое канадской вежливостью, на мгновение отправляет хоккейную перебранку на скамейку запасных.
– Извините. Мистер Розанов.
– Меня каждый день называют мудаком. Всё в порядке, – ухмыляется Розанов. – Но раз уж мы застряли в этом ёбаном лифте, можете звать меня Роз. Или Илья.
– Тогда Юна и можно на ты, – говорит она. – Пока мы заперты в лифте.
Пауза. Она прищуривается.
– И пока ты сможешь не подкалывать Шейна.
– Это будет тяжело, – на полном серьёзе отвечает он. – Но я попробую.
Юна про себя даёт этому обещанию максимум пять минут, прежде чем всё пойдёт прахом, но проверить это она не успевает – раздаётся ещё один писк и тихое шипение статики.
– Эм… здравствуйте? Миссис Холландер, мистер Розанов?
– Да, мы всё ещё, блядь, здесь. Мы не встали и не укатили на коньках, – говорит Розанов – Илья, – и Юна ловит себя на той же мысли, даже когда поднимается и подходит к панели.
– Да? Есть новости?
– Э-э, да. Нашей технической службе не удалось восстановить проводку, но городская пожарная служба уведомлена и скоро приедет, чтобы вас освободить.
– Есть ли хотя бы ориентировочное время прибытия? – спрашивает Юна. Ей стоит большого труда, чтобы казаться спокойной.
– Э-э… пока нет, но они будут на месте как можно скорее.
Юна без труда читает между строк: двое здоровых взрослых в застрявшем лифте – не повод для паники, даже если один из них считает, что умение раздражать – это настоящее искусство, требующее совершенствования. Она произносит нужные фразы сквозь почти сжатые зубы, затем медленно опускается на пол и закрывает глаза.
Она заставляет себя очередной раз не смотреть на часы, думает, пытался ли Дэвид ей дозвониться. Размышляет, а не попросить ли через интерком связаться с их отелем, сообщить Дэвиду, что она застряла в этом ебучем лифте. Она воображает эту неловкую цепочку сообщений – техническая служба сообщает на ресепшен, ресепшен передаёт в другой отель, потом в номер Дэвида, дополняя новость тем, что вызвана пожарная служба, – и от этой картины её слегка подташнивает. У Дэвида неисчерпаемый запас спокойствия, но…
– Вай-фай появился, – вдруг говорит Роз – Илья, – прерывая её мысли.
Она отводит большой палец ото рта, так и не начав грызть ноготь:
– Что?
– В отеле снова работает вай-фай, – повторяет Илья. – Хочешь связаться с Холландером по FaceTime или типа того?
Юна тихо и с облегчением смеётся.
– Не уверена, что у Шейна вообще есть FaceTime. Но… я могу позвонить мужу…
Она поспешно достаёт телефон и с радостью замечает, что он без перебоев подключается к гостиничному вай-фаю. Она украдкой смотрит на Илью, но тот с подчёркнутой безмятежностью откинулся на стену в своём углу. Юна открывает скайп.
Дэвид отвечает сразу. Связь плохая – изображение и звук подвисают, потом резко ускоряются, пытаясь догнать реальность, но одного его голоса хватает, чтобы напряжение медленно отпустило Юну. Она говорит кратко: да, это действительно лифт; да, с ней действительно Илья Розанов; нет, она его ещё не ударила; нет, не стоит говорить Шейну – он, вероятно, отсыпается после головной боли. Во время разговора она украдкой смотрит в сторону Ильи; он ухмыляется, когда она шутит про удар, но к тому моменту, как Дэвид обещает снова одеться и вернуться в отель, Илья уже водит большим пальцем по трещине на экране телефона, и его лицо выглядит… непривычно. Юна привыкла видеть его напряжённым и закрытым или живым, с насмешливой улыбкой – но не таким… открытым и слегка печальным.
– А ты можешь позвонить ей по FaceTime? Своей девушке? – неожиданно спрашивает Юна, и на лице Ильи с запозданием появляется лёгкая ухмылка.
– Она… не слишком пользуется интернетом. Но не нужно. Я потом умаслю её, подниму ей настроение. Это будет весело.
Юне кажется, что выражение его лица не вполне соответствует словам, но она чувствует себя совершенно не в своей тарелке, пытаясь обсуждать личную жизнь ни с кем иным, как с Ильей Розановым.
– Как скажешь, – вместо этого говорит она.
Она откидывается в своём углу лифта и краем глаза наблюдает, как Илья прислоняется головой к стене.
Через минуту – может, через две – она снимает туфли.
Она не станет снова смотреть на часы – нет, – поэтому не знает, сколько проходит времени, прежде чем Илья подвигает к ней бутылку Гаторейда.
– Я ничем ужасным не болен. Ты бы попила.
– Мне и без этого хорошо, – отвечает Юна, потому что это действительно так.
– Ладно. Но лучше сделать несколько глотков, чтобы и дальше было хорошо. Так что попей.
– Потому что мы не знаем, сколько ещё будем здесь, да? – говорит Юна и снова встаёт, чтобы нажать кнопку вызова.
– Алло? Всё хорошо?
Нет, всё плохо, думает Юна, но вслух спрашивает:
– Просто хотела уточнить, есть ли какие-нибудь новости от пожарной службы?
– Они всё ещё в пути, мэм, потому что их перенаправили на другой вызов.
– Понятно. Ладно, – отвечает Юна, но как только шипение в интеркоме затихает, она вскрикивает: – Мы уже больше часа тут сидим!
– Может, стоит сказать им, что я большая хоккейная суперзвезда. Очень богатый и знаменитый, – предлагает Илья.
Когда Юна медленно поворачивает к нему голову, он намеренно ловит её взгляд и чётко проговаривает:
– Да ещё и лучший игрок в лиге.
Юна полностью отворачивается от панели и сверлит его раздражённым взглядом, в котором невольно сквозит веселье, а также благодарность за повод огрызнуться.
– Для человека, который говорит, что «за пределами льда – это совсем другое», ты подозрительно предан этому соперничеству.
– Я лучший, он второй лучший…
Юна громко имитирует сигнал зуммера.
– Неправильный ответ…
– Нет, послушай – мы соревнуемся, мы соперники, да. Но если я лучший и нет Холландера – нет соперника, нет конкуренции. Никакого блядь смысла.
– Смысл – в самом хоккее, – машинально отвечает Юна и только после этого осознаёт, что именно он сказал. Даже стараясь понять его, она остаётся озадаченной. Юна видела Илью по телевизору, когда он поднимал Кубок Стэнли – какой ещё смысл ему нужен?
Илья пожимает плечами.
– Играть против Холландера – это лучший хоккей. Если бы не было Холландера – мне не нужно было бы быть настолько хорошим. И это было бы не так интересно.
Юна понимает, что пристально смотрит на него, но не знает, как отвести взгляд. Она задаётся вопросом, а знает ли Шейн, что Илья думает именно так? И что сам Шейн на самом деле о нём думает? Она знает своего сына, знает, что хоккей для него всё, но теперь задумывается: есть просто хоккей, а есть хоккей с Розановым – и, возможно, это две разные вещи, и вторая так же изменила его приоритеты, как это, похоже, произошло с Ильёй. Неужели это правда? Неужели она докопалась до сути и всё поняла? Понял ли это сам Шейн? (Нахуй этого Розанова, да пошёл он в задницу.) И рассказал бы он ей о своём открытии?
Илья продолжает говорить, и она заставляет себя сосредоточиться, успевая лишь услышать окончание:
– …миссис Холландер, если позволишь?
Илья поднимается на ноги, и Юна прижимается к стенке, подтягивая ноги, чтобы освободить для него пространство. Лифт достаточно большой для них двоих, но Илья всё равно аккуратен в своих движениях – потягивается, медленно перекатывает плечами, и на лице не отражается ни намёка на боль.
– Затекло? – спрашивает она.
– Всё в порядке. Просто от сидения на полу.
– Можешь взять Тайленол, – не подумав говорит Юна. – Если хочешь. Тебе пока рано принимать ещё одну дозу, но можешь забрать упаковку на потом. – Илья смотрит на неё с лёгким недоумением, и она устало трёт глаза рукой. – Прости. У тебя, наверное, уже есть свой. Как у Шейна.
– Ты купила их для Холландера, – тихо говорит Илья. Это звучит не как вопрос, а как вывод.
Её прежнее беспокойство о том, что он станет подкалывать Шейна, теперь кажется ей нелепым.
– Да. У него болела голова. Но у него, конечно, уже есть свои таблетки.
– Конечно, – повторяет Илья, и в его голосе снова звучит то самое тепло. – Холландер очень организованный. Всё планирует заранее. Наверное, у него есть маленькая аптечка со стетоскопом, пластырями, средствами от головной боли, от кашля, от боли в животе…
Юна почти уверена, что так оно и есть, и невольно улыбается.
– Я менее организован, – вскоре признаётся он. – Я не взял Тайленол.
– Тогда бери, – твёрдо говорит Юна.
Илья вместо ответа снова садится; таблетки и Гаторейд по-прежнему лежат между ними.
– Холландеру повезло, – говорит он после ещё одной длинной паузы.
Юна удивлённо приподнимает брови.
– С тобой и твоим мужем. Вы приходите на его домашние игры, приезжаете на Матч всех звёзд, приносите лекарства, когда он болеет. Ему повезло.
На его лице снова появляется это непривычное выражение – открытое, слегка печальное. Юна не знает, как на него реагировать.
– Наверное, тяжело – быть так далеко от России. От родных.
Плечи Ильи едва заметно дёргаются, будто он пожимает ими, но он молчит. Юна беспокойно проводит руками по ногам и нарушает тишину:
– От Москвы до Бостона лететь сколько, часов десять? Непросто попасть на игру.
Илья резко фыркает.
– Мой отец не пришёл бы смотреть мою игру, даже если бы до ледовой арены было идти две минуты, – быстро и резко признаётся он.
А затем поджимает губы. Он не смотрит на неё, и лицо снова становится закрытым. Юна задаётся вопросом, не жалеет ли он о сказанном.
Она вспоминает драфт. Кажется, она помнит отца Ильи, но скорее своё впечатление о нём, а не конкретный образ. Ей припоминается напористость, жёсткость, холодная сталь в голосе. Она думает об Илье, который уже почти два часа заперт с ней в лифте – он выводил её из себя, отвлекая от внутренних переживаний, смешил, говорил о её сыне с каким-то странным трепетом и теплом. Она пытается представить, каково было бы провести эти два часа не с ним, а с его отцом – тем холодным, жёстким человеком, которого она частично помнит, частично додумывает.
И она задумывается, каково было провести с ним под одной крышей восемнадцать лет.
– А мама? – тихо спрашивает Юна. Она не может удержаться – ей хочется хоть немного разрушить тот печальный образ дома и тех восемнадцати лет, который сложился у неё в голове.
Но Илья каменеет ещё сильнее, его лицо становится бесстрастным, отстранённым. Эта холодность вдруг даёт трещину, сквозь неё проступает что-то другое, и Юна жалеет, что вообще задала этот вопрос.
– Она умерла, – пустым голосом говорит Илья. – Это было… давно.
Значит, ты был ещё совсем ребёнком, думает Юна.
Он и сейчас ещё ребёнок – ровесник её Шейна, и был ребёнком, когда покинул свою семью, друзей и знакомую языковую среду, чтобы играть в хоккей, стать лучшим и впервые встретить кого-то, кто, возможно, тоже был лучшим – кого-то, кто по-настоящему видел его и понимал.
Юна вспоминает Шейна в детстве – когда он болел или волновался, и она гладила его по волосам, обхватывала ладонью его голову. Сейчас она тоже так делает, но гораздо реже. Шейн не всегда это позволяет, и она не всегда уверена, правильно ли его чувствует, и боится ошибиться, навязываясь.
На короткое мгновение она воображает, как гладит Илью по светлым кудрям, как осторожно касается его щеки. От этой мысли сердце чуть ноет, и одновременно ей почти смешно. Он бы, наверное, шарахнулся от неё, позволь она себе такую вольность.
Вместо этого она двигает к нему бутылку Гаторейда.
– Ты сегодня играл. И, думаю, потом был в баре. Тебе стоит допить.
Илья снова выглядит удивлённым – так же, как в первый раз, – но спустя мгновение мягко улыбается и делает глоток.
Ещё мгновение – и в её груди снова растекается тепло, когда он поднимает упаковку с Тайленолом и аккуратно убирает её в карман рядом с телефоном.
– Спасибо, – тихо бормочет он, потом смотрит на неё и откашливается. – Спасибо, Юна.
Ещё одна длинная пауза. Затем раздаётся писк, шипение, и они оба переводят взгляд на панель.
– Пожарная служба. Готовы, чтобы вас вытащили?
– Вообще-то, мы тут отлично проводим время, ведём душевный разговор…
Юна уже поднимается на ноги.
– Илья, заткнись. Да, конечно!
Оказывается, они застряли между этажами, и пожарным требуется немного времени, чтобы разжать двери и вытащить их. Они стоят у задней стены лифта, и Юна пристально смотрит на узкий шов между створками, ожидая… да хоть чего-нибудь. Шума. Проблеска света. В груди неприятно давит и сжимается.
– Юна, почему ты так торопишься уйти, если я такой обаятельный? Это обидно, – притворно жалуется Илья.
Юна шумно вдыхает побольше воздуха, чтобы повернуться к нему и…
БАМ. БАМ. Раздаётся два чётких удара снаружи, а спустя бесконечно тянущуюся секунду между створками прорывается узкая полоска яркого света.
Юна ощущает руку Ильи на своём локте в тот же момент, когда понимает, что ноги подкашиваются. В проёме появляется лицо пожарного.
– У вас тут всё хорошо? – спрашивает он.
Юна почти не слышит, что отвечает Илья, потому что дальше кто-то говорит:
– Держитесь у задней стенки.
– Ещё минуту – и мы вас вытащим.
Рука Ильи остаётся на её локте, пока двери медленно, с натужным скрипом раздвигаются шире. Проём находится примерно на уровне её груди; кто-то предлагает принести лестницу, но Илья фыркает, опускается на колени у дверей и подставляет ей сложенные ладони.
Юна без колебаний ставит в них босую ногу, и уже в следующий миг её поднимают – сверху сильные руки поддерживают под локтями, а снизу бережная хватка фиксирует ступни – и она оказывается снаружи, в бежевом коридоре отеля среди пожарных, нервничающего управляющего и… Дэвида с Шейном.
В следующий миг она оказывается в объятиях мужа и глубоко вдыхает. Его костюм с вечера чуть помят, и через его плечо она видит Шейна в спортивной одежде. Он с тревогой её разглядывает, поэтому Юна отстраняется от Дэвида и обнимает сына.
– Я же просила его не будить, – глухо бормочет она Дэвиду, уткнувшись лицом в плечо Шейна.
– Я не спал, мам. И, конечно, я должен знать, если ты застряла в лифте в моём отеле.
– Застряла с Ильёй Розановым, – добавляет Дэвид с таким выражением лица, словно повторял это снова и снова с того момента, как она позвонила, и всё ещё не мог в это поверить.
– Было весело, – говорит Илья. Он только что выбрался, отмахнувшись от пожарных, выпрямляется и отряхивает брюки. – Почти как на вечеринке, только водки было маловато.
Её сумка лежит у дверей лифта – видимо, он передал её наружу. Илья наклоняется, берёт все её вещи, подходит и протягивает ей вместе с туфлями.
– Спасибо, Илья, – говорит она и, держась за Шейна, надевает их.
В другой руке он всё ещё держит бутылку с остатками Гаторейда.
– Илья? – словно не веря своим ушам повторяет Шейн.
На лице Ильи расцветает хитрая и наглая улыбка.
Обувшись и оказавшись между Дэвидом и Шейном, Юна чувствует, что теперь ей значительно проще обговорить всё сначала с пожарными – нет, травм нет, просто немного потрясена; потом с управляющим – да, она намерена обсудить вопрос компенсации и свяжется с ними. Поставив галочку в своём внутреннем списке, она переводит взгляд дальше и видит Илью, который коротко отвечает на те же вопросы. Почему-то ей кажется неправильным то, что он стоит в стороне, пока она здесь с семьёй, и Юна решает высказаться, пока не передумала:
– Я и для тебя попрошу компенсацию.
Он пытается отмахнуться, но она качает головой.
– Нет. Эта… эта ситуация с блядской проводкой недопустима. Ты тоже оказался взаперти, и я поговорю с ними о компенсации для нас обоих.
На мгновение Юна пугается, что зашла слишком далеко, что он отстранится, но Илья лишь мягко улыбается – и она улыбается в ответ.
– Скажи им, что я не хочу платить за обслуживание в номере, – говорит он. – И что мне полагается самая дорогая бутылка водки в баре.
Менеджер уже на это отвечает что-то вроде «уверен, мы сможем это устроить», но Юна слишком устала, чтобы обсуждать детали. Она хочет принять душ, отдохнуть, собраться с силами и уж потом что-то требовать, поэтому просто отвечает:
– Всё завтра.
И снова смотрит на Илью.
– Ты ещё успеешь на своё… свидание?
Илья на мгновение отводит глаза.
– …Возможно, – тихо говорит он. – Поднимусь к себе, позвоню. Посмотрю, захочет ли она встретиться. Если не слишком устала и не в плохом настроении.
Он снова хитро улыбается.
– Думаю, мне, возможно, придётся… как это слово?… долго стоять на коленях и…
– Заискивать? Умолять? – предлагает Юна.
– Да, и это тоже.
Шейн, кажется, поперхнулся от слишком приятельского тона их беседы, и Илья подмигивает ему через плечо Юны. Она слышит сдавленный звук возмущения и приглушённое «мудак», но решает сделать вид, что ничего не заметила.
– А ты? – спрашивает Илья.
Его лицо остаётся мягким и спокойным, но во взгляде она замечает лёгкое беспокойство.
– Я просто хочу спать, – говорит Юна.
Дэвид подходит ближе, и она с благодарностью опирается на его плечо.
– Шейн, тебе тоже нужно отдохнуть. Я не хотела из-за этого вытаскивать тебя из постели.
Илья кивает и делает шаг назад.
– Спокойной ночи, миссис Холландер.
– Илья, подожди.
Это происходит на уровне инстинкта: когда он начинает уходить, Юна тянется вперёд, касается его руки и, когда он останавливается, притягивает к себе.
Сначала он замирает от неожиданности, но затем его руки мягко смыкаются вокруг неё. Она чуть сильнее прижимается к нему и лишь в последний момент удерживается от того, чтобы погладить его по волосам. Вместо этого она легко кладёт ладонь на его левое плечо и отступает.
– Тебе нужно приложить что-нибудь холодное, – напоминает Юна.
Он улыбается.
– Значит, ты меня не ненавидишь. Я тебя покорил, – говорит он.
Он так явно доволен собой, что, даже закатывая глаза, она невольно улыбается.
– Ты самый настоящий мудак, и я буду радоваться, когда «Монреаль» разнесёт тебя на льду, – отвечает она, а он смотрит на неё с мягкой, чуть удивлённой улыбкой. – Но за пределами льда…
– Да.
Юна отпускает его и с готовностью опирается на Дэвида – который, к счастью, пока её ни о чём не спрашивает.
– Спокойной ночи, Юна.
И, повернувшись к второму работающему лифту, в котором гостеприимно горит свет, он окликает:
– Эй, Холландер – ты наверх? Поедем вместе?
– Ни за что, – отвечает Шейн.
Илья смеётся и направляется к лестнице, а Шейн ещё секунду смотрит ему вслед, после чего поворачивается к ней.
– Мам… ты правда в порядке?
Юна снова его обнимает.
– Да, всё хорошо. Иди спать. Не беспокойся обо мне.
Она с нежностью смотрит, как Шейн идёт к лестнице. Илья почему-то задерживается у двери, придерживая её, и Юне кажется, что она слышит:
– Что, боишься со мной застрять?
В ответ Илья получает локтем в бок и тихо смеётся.
Она видит, как Шейн поднимает голову, их взгляды встречаются; на секунду она задумывается, что они видят, когда смотрят друг на друга, и на мгновение её охватывает необъяснимое облегчение.
Дверь за ними с лёгким шорохом закрывается.