Work Text:
На Март плохо влияет Цыц.
Вельт не любит каламбуры. Их Цыцу загрузил тот-чье-имя-они-решили-лишний-раз-не-называть-вслух (то, как он умудрился довести даже Химеко с Пом-Пом до синего каления, конечно, отдельный разговор), и все, как на подбор, несмешные, по его скромному мнению. Для всех, кроме Март и, отчасти, Келуса. Последний предпочитает время проводить где угодно, но только не в вагоне для вечеринок, что, хотя бы немного, спасает вельтовы уши.
В случае Март все самые отборные, воистину плоские, без намека на рельеф и глубину шутки из модуля речи перепрыгивают прямиком к ней в рот.
Когда-нибудь он узнает, чем ей так сердцу дорог «батин юмор», что она начинает с головы до ног хихикать: прикрывает ладонью рот, чтобы эхо не дошло до соседних вагонов, трясет плечами, звонко стучит каблуками сапог по ножкам барного стула. Такой экстаз, да на пустом месте - особенно в отношении этой жестяной банки.
На ее губах подобные шуточки звучат странновато и даже неприятно. Впрочем, возможно, он просто слишком озабочен всем, что связано с мартовским ртом.
Неудивительно, когда она дышит ему в запястье, прикрыв веки с таким видом, будто пребывает в блаженстве.
Вельт поправляет очки, мысленно воскрешая последовательность событий – на будущее, чтобы до такого не доводить.
Они с Дань Хэном разговаривали о своем, научно-нердовском, когда Март позвала играть его в шахматы в вагон для вечеринок. Вельт, на свою голову, подошел не сразу (что он еще в этой клоунаде не видел) – Март успела заскучать и села за стойку, к Цыцу. «Да-да, сейчас, я закончу и мы начнем, подождите немного», – сказала она, передразнивая, и все, что Вельту оставалось делать – ждать. Слушать ее теряющий трезвость щебет и все более бездумный смех над остротами Цыца вызывало в нем не столько скуку, сколько какое-то тоскливое раздражение.
Возможно, дело в том, что она предпочла его, живого человека, компании робота с гниленькой прошивочкой. Возможно, гниленькая прошивочка у самого Вельта, потому что от мысли о том, что увлеченным компанией Цыца оказывается Дань Хэн, Келус или Воскресенье, его корежит значительно меньше.
Он уже не сдержался:
– Март, я скоро уже пойду.
– Куда-а-а? – она чуть не грохается со стула, пытаясь обернуться. – Господин Янг собирается меня бросить, представляешь, Цыц? Совсем-совсем одну!
Ему почти лестно, насколько она расстроенно звучит. Злорадно даже.
Он косится на Цыца, и тот, на удивление, улавливает намек.
– Ваш покорный слуга все испортил, госпожа Март. Думаю, чтобы уважаемый член экипажа вас не покинул, вам нужно слезть со стула на диван, а мне – тактично отвернуться.
Ведро с болтами стоит деактивировать хотя бы на денек, но тут его начинают беспокоить вещи поважнее – Март чуть не наворачивается на пустом месте, а потом плюхается, действительно, к нему на диван, а не в кресло напротив.
– Ты хочешь сыграть в шахматы в четыре руки против самих себя?
Его шутка – вообще-то, куда смешнее, чем все, что выдавал этот сын сгоревшей материнской платы, а Март ее пропускает мимо ушей. Смотрит так серьезно, что опьянение выдает лишь румянец и размазанность движений.
– Погладьте меня по голове.
Он даже не сразу понимает суть просьбы.
– Что, прости?
– Я плохая девочка? Я хорошая девочка? Я, хотя бы, хороший человек?
– Слишком много философских вопросов, подожди…
– Но я в любом же случаю заслуживаю, чтобы меня погладили по голове, если сильно хочется?
– Ты, между прочим, заставила меня ждать бог знает сколько времени.
– Но я же теперь на диване. – Март хватается за краешек его плаща, мнет в ладони, поджимает губы. – Вы сказали, и я села. Хорошая девочка, получается?
Наверное, дело в том, что она не надувает щеки, не улыбается, не хихикает. У нее почему-то хмурые брови и глубокое беспокойство во взгляде – тоскливое, тяжелое, не принадлежащее этому милому, юному, беззаботному личику.
Рука сама собой тянется разгладить ей складку между бровей. А потом скользит вверх, к макушке – шелковистой и ухоженной, пахнущей яблоневым цветом и, немного, пыльным хранилищем архива, в котором дети сегодня разбирали старые, еще бумажные, документы.
Март застывает с полуоткрытым ртом. Поднимает глаза и встречается с ним взглядом.
– Да, – медленно говорит Вельт, боясь спугнуть… что-то. – Да, ты хорошая девочка, Март. Ты заслужила. Это меньшее, что ты заслужила, поверь мне.
Она выдыхает резко, и ощущается это так, будто Март ожила. Рьяно льнет к руке, выгибается слегка в спине, запрокидывает голову – это так подкупает, что Вельт упускает момент, когда все выходит немного из-под контроля.
Март всегда чуть холодно. У нее прохладные кончики пальцев, даже если ладошка теплая, она одновременно часто зябнет и к холоду менее восприимчива. Келус фыркает: мерзнешь в плюс тридцать семь, но на морозе одного слоя капрона хватает? Ну и чудачка ты наша.
Обычно она отвечает: ой, сам ты чудак. Все здесь чудаки.
Так-то возразить нечем. У нее восприятие температуры странное. Март чувствует тепло, в основном, когда ей стыдно. Оно неприятное, так что это ощущение для Март в целом отталкивающее.
Опьянение, как выяснилось, куда мягче обволакивает тело. Не прикладывает раскаленное клеймо к спине, не заставляет потеть и трястись. Март греет изнутри и снаружи, ей даже жарко, как под слишком толстым одеялом.
Вельт не холодный и не теплый. Он приятный. Его рука контрастирует с пекущей кожей, но ровно настолько, чтобы стало легче, а не до такой степени, чтобы приносило дискомфорт. Наверное, это вообще хорошо описывает ее восприятие.
Вельт приятный. Она бы не назвала его красивым, но ей нравится на него смотреть, его запах, даже одежда. Он стремится быть в меру комфортным для общения, но никогда не старается понравиться. Тем самым нравится ей очень сильно.
Март не очень понимает, как чувственно выглядит, особенно, когда в какой-то момент почти что целует его в вены, утыкаясь губами в стык кисти и запястья.
Вельт вздыхает.
С пьяным человеком как будто такой разговор вести бессмысленно, но хочется, потому что неровен час, и эта странная, избыточная тактильность перерастет во что-то, о чем с утра можно пожалеть. Пока она очарована тем, что ее греют, Вельт теряется в чужой искренности. Голова кругом – кожа, дыхание, тихие вздохи.
Возможно, ему стоит чаще ходить в зал.
– Март, ты же понимаешь, что нарываешься? – говорит он, когда та уже расходится до такой степени, что практически на колени к нему садится и слегка откидывает назад шею, глядя из-под полуприкрытых век – видимо, любуясь. Вельт достаточно, по своему мнению, контролирует ситуацию, но укол возбуждения ощутил. Укол, впрочем, даже преуменьшение.
– На что?
– На секс в нетрезвом состоянии.
Без обиняков, не ходя вокруг да около – в конце концов, он не из тех, кто пытается понравиться.
Чуть помолчав и понаблюдав за ее реакцией – дрожью, оцепенением с широко открытыми глазами и открытым ртом, – смягчается, убирает ей волосы с лица:
– Я не думаю, что тебе это нужно. Уж тем более со мной. Вещь гадкая.
– В-вы слишком к себе требв.. трб… ээээ, строги, – бормочет Март, и ему охота рассмеяться.
– Все-таки нарываешься.
Март опускает взгляд – на шершавую ладонь, легшую между коленом и бедром. Больше упреждающий жест, чем приглашающий (даже если пальцы соскользнули под подол юбки – это лишь для того, чтобы привести в чувство, заставить вздрогнуть).
Что-то в языке ее тела, в мимике лица подсказывает: на удивление, он попал в точку.
Это вызывает в нем слишком бурную реакцию, пожалуй. Вельт понадеялся, что наружу мало чего просочилось.
– Март, – говорит он тихо. – Тебе надо поспать.
Март, возможно, надо поцеловать одного идиота, пока хватает духу, но от подобной прямоты у нее онемел язык. Вельт, надо отдать ему должное, отлично умеет выбивать оружие из рук, и она ему не соперник.
В конце концов, именно он коротко прижимается к ее лбу, посылая рой мурашек по спине, а не наоборот. Губы у него тоже теплые и чуть шершавые, как и руки.
Почему-то Март чувствует себя так, будто ее уложили на лопатки.
– Пользуйтесь гигиеничкой, пожалуйста, – бормочет она Вельту куда-то в шарф. Под щекой гудит смешок.
Ей стыд теперь напоминает о сухой, чуть грубой коже, жаждущей увлажнения.
Март проваливается в дрему, думая, что она глупая: тепло несется впереди мыслей. Вельт – что он слабый: он умеет лишь договориться с самим собой, но ни разу не говорит четкое, безоговорочное «нет».