Work Text:
Держать лицо. Нужно просто держать лицо. Сойти с ума можно в подтрибунке, где нет камер и нескольких сотен глаз, которые только и ждут от тебя реакции.
План на ближайшие несколько минут:
1. Держать лицо (и не рвать волосы)
2. Поздравить Мишу (от всего сердца)
3. Дойти до раздевалки мимо журналистов (на негнущихся ногах)
4. Не плакать (спорно)
Проигрывать легче, кто бы что ни говорил. С тебя снимается такой груз ответственности: быть примером, быть достоянием нации, побеждать дальше или уйти на высокой ноте. С проигравших меньше спроса — фанаты поплюются в Интернете, тренеры пожурят, отец осуждающе помолчит, мать несколько дней поплачет и всё. На этом его турне лузера закончится. Пассажиры, просим покинуть вагоны, поезд дальше не идёт.
Так ведь? Так и будет, правда? Столько примеров, столько ребят, которые после Олимпиады жили как обычно. Он тоже сможет же.
Хотя кого он обманывает? Для Ильи Малинина проиграть вообще не просто, не легко и не освобождающе. Просто потому, что он уже больше, чем своё собственное имя, чем своя федерация или свои программы. Без стеснения — он уже феномен невозможного, король квадов, покоритель четверного акселя и феномен в соцсетях. И для него сесть в такую глубокую лужу на Олимпиаде — это публичная смерть. Палачи точат топоры, журналисты готовят заголовки, а затворы камер он слышал ещё на льду, когда падал.
Родился.
Наделал бабочек в прокате жизни.
Приземлил прыжок на жопу.
Умер.
Шутка про Илью, но ему не смешно.
Он обнимает Мишу, он поздравляет его и улыбается. Это искренне, потому что Миша заслужил. Он смотрел его прокат и это было правда хорошо — по прыжкам, по музыкальности, по эмоциям. Он заслужил, он заслужил, он заслужил.
«А ты не заслужил,» — противный грубый голос в голове шепчет ему. Очень вовремя и очень воодушевляюще. «Ты не смог, ты завалил, наделал бабочек, опозорился на весь мир на Олимпиаде. Подвёл родителей, федерацию, себя. Никакой ты не король, Илья.»
Он ненавидит свой внутренний голос, потому что он никогда не говорит ничего хорошего. Он редко хвалит, редко говорит комплименты прокатам, редко успокаивает, когда что-то идёт не так. А ещё иногда он очень похож на отцовский, и от этого волосы на руках встают дыбом.
Команда оставила его одного. Отец пошёл звонить матери, Рафаэль слишком занят другими спортсменами, что найти какие-то слова для него. Танцоры и парники не смотрели, Стивен и Эндрю уже щебечут с журналистами, девушки в деревне готовятся к своим прокатам. Честно говоря, он и не хочет ни с кем разговаривать. Он хочет запереться в тёмной комнате в одиночестве хотя бы на неделю. Чтобы ничего не слышать, ничего не читать, никого не встречать и никому не объяснять что-то настолько тупое как «почему не получилось».
Такой роскоши не предвидится, но ему нужно побыть одному хотя бы сейчас. Плакать при всех он не будет (ещё раз).
Он коротко разговаривает с журналистами — само спокойствие и собранность. Слова красивые, правильные, может, не совсем то, что от него хотели бы услышать, но он не подаёт виду, что с ним что-то не так. Ему не хочется никого больше расстраивать. Он уже и так.
В коридоре светло, но не пусто. Ходят люди, но лица смазанные, голоса будто из-под толщи воды. И все что-то щебечут. «Мне очень жаль», «так обидно», «всё будет хорошо». Нет, друзья, хорошо будет ещё не скоро. Он не останавливается и просто идёт в раздевалку, попутно кивая всем, кто обращает на него внимание.
«Не заслужил, не заслужил, не заслужил».
— У меня золото Олимпиады, — сквозь зубы тихонько цедит Илья, открывая дверь в раздевалку. — Золотая медаль.
«Командник-то? Не считается, и ты сам это знаешь. Кого волнует командный зачёт, когда ты так облажался в личном?»
Он сходит с ума. Это было давно понятно, что под таким давлением он может треснуть, но почему-то ему всегда казалось, что он сильнее этого. Илья — алмаз, самый стойкий и крепкий из драгоценных камней, вроде того.
Ни-хе-ра.
Он почти физически чувствует, что что-то трещит. Может быть, это его собственное лицо разваливается как старая фарфоровая кукла: трещина начинается со лба и правого виска, рассекает бровь, оставляет расколотым лёд глаз, мелкой сеткой покрывает щеки и с последним «крак» достигает подбородка. Трещина не пойдет по шее, потому что на части разваливается не он сам, а его красивая и искусно сделанная маска. Уверенного в себе и крутого клоуна из соседнего цирка.
Надо посмотреть в зеркало и убедиться, что всё на месте: лоб, глаза, нос, щёки. Он не хочет быть разбитой куклой, он не…
Дверь в мужскую раздевалку открывается, на пороге стоит красивое приведение в белом: чёрные волосы, глубокие карие глаза, идеально светлая кожа. Ещё одна хрупкая кукла.
— Привет, Джунхван.
Корейский фигурист осторожно заходит и закрывает за собой дверь, отрезая их от шума коридора. Илья убирает волосы со лба и пристально смотрит на пришельца.
— Привет, Илья. Устал?
Сразу в лоб, потому что спрашивать «как дела» смысла нет. А вот это логичный вопрос, он за него благодарен.
— Да, — выдыхает Илья, падая на ближайшую скамейку, которая громко скрипит. Олимпиада, мать твою. Вещи большинства спортсменов раскиданы по всей комнате: рюкзаки, сменная обувь, олимпийки тренеров, сменные носки. Все, наверное, ещё общаются с прессой. Илья уже сказал всё, что мог. — Ты?
Джунхван легко улыбается и проводит рукой по растрепавшимся волосам, которые всё равно, чёрт бы его побрал, выглядят идеально. Дурацкий, дурацкий, дурацкий корейский принц.
— И я.
— Видел, как ты в борт улетел. Всё ок? — спрашивает Илья, будто ему есть дело. Кончики пальцев покалывает, и он неосознанно начинает ковырять ногтем небольшой заусенец на левом указательном. Это от нервов и надо бы отучиться, но не сегодня и не сейчас.
— Не пострадал, — кивает головой Джун. — Неловко получилось.
Он всё также стоит в дверях, переминаясь с ноги на ногу, как будто боится подойти ближе.
Илья молча кивает. Пусть боится, пусть думает, что он опасный, радиоактивный, что может в любой момент взорваться и его заденет осколками. Потому что так и есть.
— Я э-э-эм, — мнется Джунхван. — Я за вещами. Надо ехать обратно.
— И ты спрашиваешь разрешения пройти? — усмехается Илья.
На бледных щеках Ча загорается лёгкий румянец, и он отводит взгляд. Очаровательный.
— Типа того. Если хочешь, я зайду попозже. Э-э-э.
— Почему? — просто спрашивает Илья, поднимаясь на ноги. Забавная ситуация. Он привык, что его боятся и уважают на льду, но между ними с Джуном никогда не было неловкости. Они, если можно так выразиться, друзья.
Ему нравится Джунхван. Он спокойный, воспитанный, слегка возвышенный над всем мирским. Редко показывает негатив и почти никогда не попадает в скандалы. Кроме хорошего, о нём редко ещё что-то пишут в СМИ. Возможно, Илья ему совсем немного завидует — три Олимпиады, а по нему и не скажешь, что его сильно парит отсутствие медали. Вот бы и Илье так.
— Я не знаю, хочешь ли ты кого-то видеть сейчас, — легко пожимает плечами Джун. — Мне кажется, тебе хватило внимания на сегодня.
Он прав, и даже не сказал ничего неприятного, но у Ильи внутри что-то переворачивается. Друг не хочет — не может — находиться с ним рядом.
— Останься, — голос совсем чуть-чуть дрожит, когда он говорит, и это похоже на мольбу. — Я в порядке. Правда.
— Думаю, ты не в порядке, но я останусь, если ты не против.
— Нет.
Он совсем не против. Да, он хотел побыть наедине со своими мыслями, пожрать себя маленько и в кровь сгрызть то, что осталось от бедной кутикулы, но присутствие Джунхвана его будто бы успокаивает. Возможно, не так уж и плохо сейчас побыть и поговорить с кем-то заземлённым настолько, чтобы и его притянуло обратно на землю.
Тёмные глаза внимательно изучают его лицо, ища подвоха. Жёсткие чёрные ресницы отбрасывают причудливые тени на щёки в свете флуоресцентных ламп, пот оставил дорожки на покрытым тоналкой и пудрой лице. Джунхван — один из немногих фигуристов, который макияжем для прокатов совсем не брезгует.
— Хорошо.
Он, наконец, делает несколько неуверенных шагов по комнате, а затем двигается ближе к вещам корейской сборной — на сумках флаги страны. Садится на лавочку и тяжело выдыхает, вытягивая ноги. Илья всё ещё неловко стоит и наблюдает. Нужно что-то сказать, но у него нет подходящих слов.
Джунхван четвёртый. Это даже обиднее восьмого место — от пьедестала тебя отделяет всего один шаг. Один докрученный оборот, одно более чёткое ребро, одно не-падение с четверного и много бесконечных «а что если».
На Олимпиаде у всех своя боль и своё разочарование или радость. Фигурист из Тайваня был просто рад пройти квалификацию в произвольную, Гуменник, нейтральный атлет из России, вероятно, в приятном шоке от своего шестого места. Но что Джунхван, что Илья в каком-то смысле сейчас делят одну боль — они так и не дотянулись до подиума.
У Ильи эти игры первые, а вот у Джуна… Не хочется, чтобы они были последними, но у того травмы, усталость и давление федерации: катаешься пока нет переемника, потому что сдавать позиции нельзя никак. Илье очень хочется увидеть его на играх в 2030 в качестве соперника.
— Мне кажется, мне конец, — говорит Илья в тишину.
Джунхван поднимает голову и удивлённо смотрит на него. Руки замирают на шнурках, которые он развязывал.
— Что ты говоришь такое?
— Я имею в виду, что как только я выйду отсюда, меня четвертуют. Уничтожат, задавят, всё вот это. Это было совсем плохо, не так ли? На льду? Это была полнейшая катастрофа. Я не знаю, что со мной случилось, я не понимаю, почему так вышло. Я-… я не знаю, что всем сказать.
Джунхван снимает коньки и поднимается, чтобы подойти к Илье. Его глаза такие ласковые и добрые, что у Ильи наворачиваются слёзы.
— Я понимаю, почему все ставили на меня. Я тоже на себя ставил, я думал, что смогу, был уверен, что смогу. Но не смог.
— Так бывает, — говорит Джун, делая ещё несколько шагов навстречу, пока они не оказываются на расстоянии вытянутой руки. — Никто не способен предугадать результат.
— Но я должен был! — взрывается Илья и хватается за голову, впиваясь пальцами в скальп. — Я должен был, понимаешь! Всё учесть, рассчитать силы, собраться и сделать эти грёбанные прыжки. У меня не могло не получиться, у меня всегда получалось! Два года всё получалось, а сейчас…
— А сейчас не получилось, — просто продолжает Джун. — Ты устал, ты откатал во всю силу командник, ты столько отдал прессе, федерации, семье, что сейчас просто не получилось. И это нормально.
— Это не нормально, Джунхван. Для меня это не нормально, и я не хотел, чтобы это становилось нормальным. Я шёл за медалью, я шёл за золотом, у меня почти получилось.
— Почти не считается.
Илья замирает. Почему он говорит ему такие обидные слова? Это не делает их менее правдивыми, но ему хочется, чтобы его пожалели, а не говорили правду. Его никто никогда, блять, не жалеет, а ему иногда просто так этого хочется. Не разбора полётов, а дурацкого: «они плохие, ты хороший».
— Прости, Илья. — Джунхван, видимо, замечает перемену в его настроении. — Я не знаю, что тебе сказать. У меня же тоже… «почти».
— Что-нибудь хорошее. Просто скажи что-нибудь хорошее, пожалуйста.
Джунхван улыбается и делает последний шаг, сокращая последнюю дистанцию.
— Давай лучше так.
И раскрывает руки, чтобы обнять Илью. И тот в них падает.
Руки Джунхвана скользят по его плечам и ниже, пальцы касаются лопаток спины, слово утешая вырванные крылья, которые остались валяться большим кровавым мешком на олимпийской арене. Он должен был летать сегодня, взмывать надо льдом, а получился только косплей на бабочку. По позвоночнику бегут мурашки, когда тонкий прохладный кончик пальца очерчивает каждый его изгиб, стремясь вниз, к пояснице. У Ильи дрожат руки, когда он крепче цепляется за плечи Джуна, ища заземления, потому что, кажется, именно сейчас он и улетит куда-то.
Поясница выгибается, когда тёплая ладонь широко ложится на копчик и толкает глубже в объятия. И Илью плавит. Одна рука всё ещё легко проводит по линиям лопаток, а вторая мягко, но твёрдо прижимает ближе к горячему телу.
Как будто из-под толщи Атлантического океана он слышит собственный всхлип. Илья не хотел плакать, но его размазала ласка и единственная доступная ему сейчас поддержка, поэтому он упирается лбом в плечо Джунхвана и отдаёт контроль.
— Всё хорошо, — шепчет тот, обдавая влажным дыханием ухо и ероша русую копну волос. — Ты в порядке. Всё хорошо, — повторяет он.
Стыдные слёзы жгут глаза цвета льда и обдают неправильным теплом и без того горящие щёки.
— Пожалуйста, пожалуйста, — срывается с сухих губ Ильи. — Пожалуйста.
Он не уточняет, о чём именно просит, но этого и не нужно. Джунхван обхватывает его спину поперёк и прижимает ещё крепче, ещё ближе. И Илье это надо. Его слёзы теперь оставляют мокрые следы на белом костюме Джуна, и никто не возражает против этого. Это Олимпиада, за эмоции здесь никого не осуждают, потому что такого пика они ещё раз достигнут не раньше, чем через четыре года. Если вообще смогут снова так встретиться через четыре года. Им сегодня можно.
Четыре на два восемь.
У Джунхвана четвёртое место, у Ильи — восьмое. У них на двоих — идеальный математический пример и горькое разочарование. Для них обоих мечта о медали в личном зачёте сегодня не исполнилась, и только время покажет, сбудется ли она вообще.
Илья чувствует у виска осторожное прикосновение мягких губ. Джун целует его. Аккуратно и почти вопрошающе — можно? С выдохом он прижимает висок плотнее к теплу чужих губ. Нет, к теплу нужных губ.
— Можно? — всё-таки спрашивает Джун, щекоча нежную кожу дыханием.
Илья просто одобрительно мычит в ответ, потому что боится волшебного фокуса своего речевого аппарата — превратить любое слово в громкий всхлип.
Джунхван целует снова, и снова, и снова. Что-то опять трещит, но теперь Илья понимает — фарфоровую куклу чинят. Он слегка поворачивает лицо, чтобы поцелуи перетекли на лоб, поднимает глаза, чтобы посмотреть на Джуна. Тот его не видит: глаза закрыты, а на щеках — влажные дорожки, размазывающие остатки макияжа.
— Эй, — хриплый шёпот Ильи заставляет его замереть. Он словно забыл, что Илья тоже умеет говорить, а не только громко дышать, жалко всхлипывать и плакать в плечо. День сюрпризов.
— Что-то не так? — Джунхван распахивает глаза и делает полшага назад, выпуская Илью из объятия. — Прости, если-
— Нет, нет-нет-нет, — Илья останавливает его, хватая за ладонь в белой перчатке с узорами. Без теплой руки по спине бежит холодок и поднимаются мурашки. Висок колотит — то ли от разжигающейся головной боли, то ли от лёгких поцелуев Джуна. Ему надо, ему хочется ещё. — Пожалуйста.
Теперь он сам делает шаг навстречу и неловко кладёт левую ладонь на плечо, пальцами играя с тканью костюма. Джуни дёргает пальцами руки, которую Илья крепко сжал, и крутит запястьем.
И они сплетают пальцы вместе. Вот так просто. Совсем не страшно. Не страшнее, чем выйти на олимпийский лёд.
— Хорошо? — Джунхван вопросительно поднимает брови и взглядом указывает на сплетение рук.
А у Ильи в голове пустота. Космический вакуум, в котором центром гравитации прямо сейчас выступает стоящий перед ним человек. Все мысли-метеориты резко сменили траекторию полёта и устремились в одну точку. Все обитаемые мыслями планеты разорвало в клочья, биг-бэнг. Всё, что казалось важным ещё полчаса, час назад, сейчас сузилось до одной маленькой точки где-то в центре левого зрачка Джунхвана. Он большим пальцем гладит ладонь Ильи, а у того подкашиваются ноги. Почему-то простая ласка заставляет его чувствовать себя беспомощным сильнее, чем давление со стороны всего остального мира.
К чёрту весь остальной мир!
Илья больше не плачет. Он едва существует, когда с губ срывается:
— Поцелуй меня. По-настоящему.
— Почему? — тихо спрашивает Джунхван.
И этого Илья не ожидает.
— В смысле?
— Почему ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — также вполголоса, но твёрдо спрашивает Джун. Он продолжает поглаживать подрагивающую от нервов ладонь Ильи, но не подходит ближе. Просто заинтересованно смотрит из-под густой чёрной чёлки.
Илья в растерянности. И правда, почему? Возможно, он сошёл с ума от нежности; возможно, физический контакт замкнул какие-то контакты в его голове; возможно, ему хочется почувствовать сегодня что-то, кроме горького разочарования от проигрыша. А может быть, он просто хочет отключить голову и говорить вслух всякую ерунду, которую можно принять за домогательства. Хотя Джунхван его первым поцеловал… Хотя он и разрешение спросил.
— Илья, — Джун выдёргивает его из потока мыслей. — Это простой вопрос. Не надо так много думать, — усмехается он.
— Я просто хочу. Сейчас я не знаю, чего я хочу, если по-честному.
Джунхван качает головой. Он такой очумительно красивый. Почему Илья раньше не замечал.
Да всё он замечал, просто не обращал внимания. Ему было не до этого — забивать голову чем-то, кроме фигурного катания, казалось пустой тратой времени. А теперь не кажется. Теперь почему-то резко захотелось чувствовать эйфорию и облегчение не только от победы, очередной медали и стояния на подиуме.
— Ты не хочешь? — спрашивает Илья, и выходит жалко.
— Я не хочу так. Не хочу, чтобы это было для утешения. Не по-настоящему.
Илья понимает, что тот имеет в виду. Это справедливо. Было бы нечестно просить целоваться с ним просто потому, что ему плохо и хочется ласки. Он ведь не такой, правда?
У Джунхвана губы для поцелуев, а у шеи идеальный изгиб, чтобы положить ладонь. Волосы наощупь, наверняка, такие приятные, что зарыться в них пальцами было бы волшебно.
— Я понимаю, — кивает Илья. — Ты прав, ты не должен. Ты можешь просто, — вздох, — меня ещё раз обнять. Пожалуйста.
И он сразу оказывается в замке рук. Талия к талии (в Милане, Италия), голова опять опускается на тёплое плечо, блёстки костюма слегка царапают щёку, а чужие пальцы вновь находят линию лопаток.
Это хорошо.
— Ты справился, Илья. Кто бы что ни говорил, ты сделал всё, что мог. Просто не повезло. Не повезло.
«Везение не при чём», — думает он, потому что сейчас он чувствует себя самым везучим человеком на свете, плавясь в объятиях того, кто ещё два часа назад был одним из его соперников.
Джунхван снова слегка поворачивает голову и долго целует пульсирующий висок, поднимает руку выше по спине, чтобы обхватить шею и слегка запутаться в светлых волосах. Приятно и правильно. Хоть что-то сегодня ощущается правильным.
***
Вы знаете, как чинят фарфор? Большие трещины замазывают шпаклёвкой, сушат и шлифуют, чтобы нанести эмаль. Если мастер хорошо сработал, то изделие станет как новенькое — никаких следов печальных событий, которые предшествовали ремонту. Возможно, Илье просто нужно найти хорошего мастера, который сможет собрать его, склеить обратно. А сейчас ему правда нужно, чтобы Джунхван его не отпускал ещё долго-долго.