Work Text:
Пустота.
Чёрная, беззвёздная пустота — всё, что у него осталось.
Он запретил себе улыбаться. Теперь вся его жизнь превратилась в запреты — не расслабляйся, не надейся, не чувствуй. Какая-то ещё здраво мыслящая его часть понимала, что это неправильно.
Ну, что ж — вся его жизнь и так шла неправильно с самого начала. В этом ощущалась какая-то злая ирония, но ему не на кого было злиться, кроме самого себя.
Человек Мигель О'Хара всегда был известен своим упрямством. Гибель дочери — последнее, с чем он мог позволить себе смириться.
Те дни-недели-месяцы размывались в памяти, шли цветными волнами, словно поверхность мыльного пузыря. У него не было времени дать себе шанс оправиться — мир жил, двигался дальше, в нём что-то происходило.
Просто без его дочери. Вселенной было плевать на эту смерть — одну из многих.
Труд должен был помочь отвлечься. Так он думал. Так отчаянно надеялся.
Опять неудачное решение. Он встречал новых пауков — думал о ней. Работал с информацией — думал о ней. Ловил аномалии — думал о ней. Думал-думал-думал. И всё — только о ней. О его малышке, которая больше никогда не сможет сыграть в футбол, никогда не попросит вырезать какую-нибудь зверушку из фруктов, никогда не отпразднует кинсеаньеру.
Никогда.
Он ненавидел это слово. Он ненавидел вспоминать её глаза в тот момент, когда она исчезала прямо у него на руках.
Он начал ненавидеть так много вещей.
Он честно признавался себе, что человек-паук всегда мог не так уж и много. Человек за маской мог ещё меньше.
Мигель О'Хара был беспомощен. Он был бесконечно, раздражающе беспомощен.
Забываясь, спеша домой, он звал её. Ну вот сейчас, ещё совсем немного, мгновение — и его девочка выскочит из-за угла, улыбнётся ему так, как больше никому и никогда, кроме него, и обнимет за шею крепко-крепко. Он рассмеётся, погладит её по волосам и подарит какую-нибудь безделушку, за которую зацепился взгляд и пронеслась мысль: Габриэлле понравится.
И он находил себя в звенящей тишиной квартире, на коленях, с раскрытыми объятьями — и руки его пробивала дрожь.
Её смех — Господи, как же Мигелю не хватало её смеха. Он пытался быть хорошим отцом, он так безумно хотел, чтобы она была счастлива. Пока он знал, что дома его ждут, он чувствовал, что мог сдвинуть горы голыми руками. Габриэлла иногда смотрела на него так, будто знала всё — что он Замена, двойник, чужак с родными чертами лица. Но никогда ничего не говорила. Этот взгляд и это молчание горечью оседали где-то внутри, и он закрывал этого чужака внутри себя, одеваясь в костюм мертвеца.
Кажется, если бы солнце погасло и умер весь мир, ему не было бы так больно. Даже если бы высохли моря, навсегда замолкли птицы и увяли цветы — всё было бы хорошо, пока её рука в его руке, и нет никаких пауков, никаких суперзлодеев, никаких других вселенных.
Их только двое — отец и дочь.
...Полутьму освещают экраны. Голограмма с шуршанием идет помехами, когда Мигель прикасается к ней ладонью. Их только двое.
Но уже не здесь.