Work Text:
«Потому что, сказал он, ни одна битва никогда не выигрывается. Она даже не начинается. Поле брани только открывает человеку глаза на его собственное безумие и отчаяние, а победа — это самообман философов и глупцов.»
У. Фолкнер «Шум и ярость»
Погода сегодня на удивление тёплая: ветер мягко-мягко пробегает через светлые волосы, растрёпывая их в разные стороны, а кофтой можно лишь прикрываться, а не отчаянно закутываться в неё. Илья мог бы порадоваться этому спокойствию спустя неделю дождей и холода на границе нуля. Он мог бы сегодня отмечать величайшую из своих побед. Триумф тела над беспокойным разумом.
Тяжесть не сбывшегося золота на шее превратилась в фантомую петлю и теперь он гадал,что выбьет табуретку из под его ног. Какое-нибудь колкое высказывание СМИ? Комментарий кого-нибудь из букмекеров о том, как много они потеряли? Когда на самом деле тот, кто потерял всё — он. Может быть, какие-нибудь незатейливые слова под постом, в котором его будут жалеть поддерживать?
Что станет последней каплей в это кипящей чаше?
Илья прикрывает глаза и откидывает голову на спинку скамьи, металл конструкции приятно холодит приземляя. Он анализирует, что пошло не так. В какой момент эта какофония жужжащая на периферии сознания стала чем-то большим? Чем-то, что нельзя смахнуть как назойливое насекомое. Что он и делал до этого момента. Тревожные мысли — верные спутники любого спортсмена, но на скользком льду это всегда ощущается острее, здесь не всё в твоих собственных руках: тысячи микро действий, которые должны сойтись в одном нужном мгновении.
Лёд, который Илья всегда любил, который всегда был для него горячим и мягким, податливо формирующимся в то, что хотел он сам. И почти никогда не предающим в последние месяцы. Илья слишком привык, а олимпийские кольца оказались слишком тяжелы. Он возомнил себя Атлантом, но боги Олимпа всегда карали гордецов — и теперь это бремя поражения — его вечный небесный свод. Фортуна решила, что именно это ему по плечу.
Пиздец.
Полный, беспросветный и очень-очень тяжёлый. Тяжёлый, как слеза скатившаяся по его лицу. Хорошо, что ему хватило духу не зарыдать прямо на арене. Большего позора он бы не вынес. Под закрытыми веками все ещё крутится картинка схватившегося за голову отца и собственное разочарование отзеркаленное в родных чертах. Он трёт глаза в надежде стереть эту картину из сознания, но кажется она отпечаталась надолго. Илья впервые рад, что матери не было рядом — он бы не выдержал видеть боль на лице так сильно напоминающее его собственное. Видеть своё отражение он пока не готов. Иногда что-то делается к лучшему даже в ситуации краха.
Ветер начинает холодить мокрые щёки и он чувствует движение рядом с собой. Дерево скамьи чуть скрипит, и слишком напряжённые рецепторы улавливают легкий, едва слышный цитрусовый аромат. Если быть до конца честным — когда если не в этот вечер — Илья ненавидит запах цитрусов, не понимает для кого придумали лимонные и апельсиновые конфеты, не понимает для кого созданы эти ужасные духи, но когда они пересекались в редкие моменты без тренировок он с жадностью вдыхал этот запах. Так Илья полюбил цитрусовые — они всегда напоминали о единственном человеке.
—Прости, что так без приглашения,—выдохнул Миша. —Я просто…просто знал, что ты скорее всего здесь,— признание вырывается также глухо как и первые слова, может быть, даже ещё тише.
Фантомная табуретка вылетает из-под ног и он чувствует как начинает терять связь с реальностью.
Илья приоткрывает глаза и поворачивает голову в сторону осторожных слов. Воздух между ними становится липким и ему кажется будто он задыхается — тысячи слов, которые он готовил для этого момента, звеня, разбились о холодную реальность. Можно ли как-то подготовиться к такому моменту? Можно ли найти правильные слова в столь неправильной между ними ситуации.
Илья одёргивает себя.
Миша заслужил эту победу больше всех остальных. Неправильно лишь то, что он всегда мечтал видеть его на вершине пьедестала, но никогда не понимал, что это значит остаться где-то за. И видит Бог, одна сторона его избитой души искренне рада за него, от чистого и полного любви, сердца, но с другой… Всегда есть обратная сторона — и пока он не может решить, что из этого перевешивает по-настоящему.
Илья знает, что отравил Мише привкус долгожданной победы. Знает, что он заслужил этого за все месяцы несправедливого судейства. Фортуна решила, что он достоин — и оказалась права.
—Всё хорошо, ты знаешь, я никогда не против твоей компании,— тихо отвечает Илья.
— Не лукавь,— слабо-слабо усмехается он.
Илья может не понимать, что чувствует, не осознавать как сдвинутся с этой точки, каких усилий это будет ему стоить и сколько месяцев ему придётся провести в кабинете специалиста, но одно он знал наверняка и точно — Миша не был ему противен. Миша — его улыбчивый якорь посреди этого сюрреалистического, необузданного моря эмоций. Даже если бы он сильнее всего на свете хотел оставить его где-то позади, незаметно исчезнуть из его жизни лишь бы не видеть боль, что плещется на дне карих глазах — не смог бы. Приложи он хоть титанические усилия.
Атлант никогда не расправил бы плечи без Геракла. Не избавился бы даже на время от этой тяжкой ноши, даже если позже её придётся забрать обратно — Илья готов.
Но возненавидеть Мишу — никогда. Его любимого, улыбчивого Мишу, которого он шутливо трепал перед выходом на чемпионате мира Илья оставить не сможет. Да и не хочет.
—Я когда-нибудь врал тебе?— наконец хватило смелости заглянуть ему прямо в глаза. Илья больше не сидел к нему вполоборота. Вопрос простой и ответ на него не сложнее, но Миша мнётся. В каждом своём действии. В каждом слове. От него разит неловкостью за версту и Илье хочется хорошенько встряхнуть его за плечи чтобы он перестал маяться ерундой и наконец гордо поднял голову.
—Слушай, я просто…
—Миш,— имя его проносится между ними словно удар хлыста. Миша замолкает, поджимает губы и поднимает свои карие бездонные блюдца прямо на него. Он видит собственное отражение в этом щенячьем взгляде и Илья не может определиться чего хочет больше: отвернуться или вглядеться получше. Потому что в глазах напротив он отражается не таким каким ему кажется он выглядит: жалким и раздавленным. Он кажется себя просто настоящим. Без света десятков ламп, без сотен гудящих голосов, без белоснежного, почти ослепительного, отсвета льда.
Он просто Илья, а рядом просто Миша. Они просто поделят это бремя на двоих.
Миша робко протягивает пальцы и мягко-мягко касается холодной ладони. Илья вздрагивает, но не отнимает руки. Что-то внутри сжимает органы в пресс и Илья не в состоянии выдохнуть спёртый воздух. Как давно здесь стало так прохладно? Или это Миша слишком тёплый на контрасте с ним?
—Я горжусь тобой, Илья. Слышишь, очень горжусь. На тебя слишком много свалилось. Никто бы не выдержал такого давления. Я очень сильно горжусь тобой. Не как спортсменом, а как человеком — живым и стойким,— и притягивает ошарашенного парня к себе. Илье кажется будто на него выплеснули ушат ледяной воды без предупреждения. Миша прижимает его к себе крепче, а Илья чувствует как отвратительный любимый цитрус заполняет лёгкие. Илья может поклясться, что слышит треск собственного сердца и чувствует подступающую к горлу волну тошноты. Мишины руки смыкаются на его спине, укрывая от ветра и боли. Миша тёплый и пахнет безопасностью.
И Илья обессилено сдаётся.
Он начинает рыдать так сильно,что ему кажется будто по горлу проходятся наждачкой. Миша смиренно молчит и лишь крепче обнимает, а Илья протягивает руки в ответ и наконец прижимается сам.
—Прости, прости пожалуйста,— рыдания вырываются из глотки вперемешку со словами и Илье стыдно настолько, что он хочет выбить из себя всю эту слабость и проваливаться сквозь землю в это самое мгновение. —Прости, что я так накосячил, прости, что из-за меня ты не можешь по-человечески порадоваться. Прости, прости пожалуйста, я облажался по всем фронтам,— но вопреки собственным желаниям он не замолкает, а лишь зажмуривается и продолжает скулить словно побитый щенок.
—Посмотри на меня,— Миша отстраняется и хватает отворачивающееся лицо за подбородок —Илья, смотри на меня и не смей,— на этот раз он подхватывает холодные ладони, которые пытаются стыдливо закрыть лицо — Тебе может казаться, что сегодня самый дерьмовый день, но это не так. Ты сделал всё, что от тебя зависело. Ты жив и здоров и впереди тебя ждёт ещё вся жизнь, через пару лет ты будешь вспоминать этот день как один из,— карие глаза слезятся и Илье хочется влепить себе пощёчину. Этот человек должен праздновать, он не должен подтирать его слёзы и искать слова утешения.
—Это позор. Самый настоящий,—желчь льётся из него фонтаном и Мише грозит опасность запачкаться. —Как я посмотрю родителям в глаза? Как я встречу маму? А как выйти снова на лёд? Это ты можешь мне рассказать? На это у тебя заготовлен ответ?—
—Я нихуя не знаю, Илья, но одно мы с тобой оба знаем наверняка — то, что произошло сегодня глупая случайность. Ты и твои тренеры знаете это — и этого достаточно, слышишь? Не поступай так с собой,—тон его стихает и Миша обхватывает ладонями лицо Ильи.
—А ты?— вопрос срывается с его губ так быстро, что он не успевает подумать и вынужден продолжать— Что ты думаешь обо всём этом? —
—Что у тебя всё ещё получится,— и поддаётся вперёд. Сначала он прижимается свои лбом к его, прощупывая почву и лишь спустя несколько секунд касается искусанных губ.Мир замирает, умещаясь в мягких прикосновениях кожи к коже и одна единственная рациональная мысль за этот вечер посещает их головы почти одновременно: они на улице и вся их надежда лишь в том, что время уже перевалило за двенадцать и ночь бережно укроет их тайну. Илья трусливо убежал за пределы олимпийской деревни в один из отдалённых парков, на который они наткнулись с Эмбер пока гуляли в свой недолгий выходной. Она тогда сказала, что это неплохое убежище и они спрятались на этой скамье в тени дерева, скрытые от любопытных глаз и наконец смогли поговорить как две понимающие друг друга души.
Илья не может поверить,что хотел спрятаться и справиться с этой болью здесь в одиночестве. Разве есть что-то более исцеляющее, чем его нежные прикосновения? Разве у кого-то ещё, есть нити подходящие для его ран?
Вряд ли. Так маловероятно, что Илья готов поспорить и засмеяться в лицо тому, кто рискнёт на это пойти.
Его душа скиталась и металась в поисках убежища, в попытках хотя бы на шаг приблизиться к теплу, а оказалось, что его пристанище было лишь в «я тобой горжусь». Его катарсисом стала доброта, искренность и любовь. Такая настоящая, что обезоруживающая.
И он сладостно поддаётся этому порыву: прижимает шершавую ладонь к прохладной щеке, а вторую путает в отросших волнах волос — их едва ли можно назвать мягкими, но он так сильно тосковал по этим ощущениям. Чувствовал себя осиротевшим без возможности прикоснуться — не украдкой как перед награждением, а с остервенением и желанием. Слёзы очерчивают его лицо,скатываются к их соединенным губам и Миша мягко отстраняется.
Он без увиливаний заглядывает Илье в глаза и видит как сквозь шторм светлого взгляда наконец прорезаются первые лучи надежды. Миша в последний раз нежно касается его лица ладонью, бегает глазами по чертам лица будто в попытке считать чужую реакцию и спустя мгновение мягко отстраняется. Илья опускает голову ему на плечо и протягивает руку, сцепляя их ладони в надёжный замок, слёзы продолжают течь по фарфоровому лицу и пропитывать чужое худи, но теперь Илье больше не стыдно. Миша гладит свободной рукой их сцепленные ладони и тянется чтобы стереть холодные дорожки слёз, но Илья мягко перехватывает её и качает головой.
Ему хочется чтобы этот отравляющий его душу яд, наконец вышел. Он хочет вновь задышать.
—Миш,— на этот раз его имя мягко растекается в воздухе между ними — это больше не предупреждение, не попытка пресечь мягкость и отвергнуть помощь, а способ рассказать о своих чувствах. Илья задирает голову и смотрит на него снизу вверх —спасибо. Спасибо, что ты выбрал быть со мной в день, когда всё внимание должно быть твоим. Спасибо, потому что я бы поступил также,—он тянется к родному лицу и оставляет полу поцелуй на приоткрытых губах —Ты заслуживаешь этой медали больше всех. Я…я горжусь тобой, Миш. Весь мир гордится твоей победой,—Илья притягивает его и обнимает так крепко, насколько хватает сил, он чувствует, что они покачиваются в мягком ритме, а его рука ложится ему на затылок как в момент объявления оценок. Но в этой парадигме есть кардинальные изменения. Илья больше не чувствует беспросветного одиночества, ему больше не кажется, что мир засосало в чёрную дыру, а его отбросило на границы сингулярности.
—Ты не представляешь, как много это значит,—шепчет Миша и его карие глаза блестят от слёз.
Да, Атланту суждено вечно держать небосвод на своих плечах, но каждому титану послан свой Геракл, который облегчит эту ношу.
Илья знает — до конца ещё очень и очень долго, особенно, когда ты держишь кого-то за руку.