Work Text:
Разлапистые деревья преграждали дорогу, сучья норовили выколоть глаз, а высокая трава путалась под ногами, но Бруту было все равно. Он брел, не разбирая дороги. Даже не куда глаза глядят, а просто – дальше в непролазную чащу.
Прошла неделя с акции Икара. С того безумного полёта, исход которого оставили на откуп Бруту. "Ты же догадливый мальчик", – как эхо в ушах, заставляя содрогнуться. Сделать все, чтобы этого не случилось. Не пришлось самому нажимать на кнопку детонатора. Он умолял остаться, упрашивал его одуматься, но все попытки были тщетны. Икар сделал свой выбор, так уверенный в том, что Тесей его отпустит.
А если и нет? Если он понимал, к чему все идёт, но все равно был готов лететь? Тогда это вдвойне глупо.
В бессилии Брут пинает камень.
Он помнит момент, когда из дурной забавы все превратилось в хождение по краю. Одномоментно все полетело с обрыва с невероятной скоростью, жребий был брошен и уже никто не мог предотвратить неизбежного. Кроме него самого.
А ведь он пытался. Он правда пытался вернуть все на круги своя, вернуть Икара домой. Вот только его слов оказалось недостаточно. Его самого оказалось недостаточно, чтобы спасти лучшего друга.
Брут помнит яркую вспышку в небе. Она заставила отвернуться, зажмуривая глаза. Как сейчас он помнит, как дрожали руки, держащие детонатор, как бешено котолилось в груди загнанное сердце. Он не мог заставить похолодевшие пальцы нажать на кнопку, они попросту не слушались. Звон купола гулом отзывался в ушах вместе с эхом взрыва. Мгновения тишины после и сразу – полные ужаса крики. Толпа бросилась врассыпную. Брут помнит множество ярких пятен перед поплывшим взглядом. Помнит, как Лия взяла его под руку, чтобы увести. Помнит, как просидел в ступоре за столом остаток дня.
Ступор не оставлял его всю следующую неделю. Заторможенность движений, невозможность сомкнуть глаза, дрожь от громких звуков – все это преследовало его сутки напролёт. Все это время за ним неотступно следовал образ той яркой вспышки и фантомный гул в ушах, доводящий до исступления.
А потом ноги сами понесли его прочь из дома.
Брут не помнит, как миновал пост охраны у границы купола. Да это было и не важно. Ничего не было важно, кроме его решения.
Он плелся по пустошам, не разбирая дороги, уже несколько часов, надеясь только, что какая-нибудь гадина настигнет его раньше, чем смерть от голода или жажды. Так было бы лучше всего. Или, может, ему следовало не дожидаться случая, а закончить все самому. Так было бы честно по отношению к Икару.
Внезапно лес перед ним расступился, и вдалеке показалось озеро. Водная гладь блистала в лучах солнца, заставляя слезиться глаза, и Брут списал это на знак свыше.
Почему бы ему прямо сейчас не войти озерную воду? Почему бы не остаться там, опустившись на дно, равно как его друг поднялся в небо? Закончить все, тем самым смывая с себя свой грех – не это ли единственное возможное для него искупление?
Брут всхлипывает и делает шаг к озеру. Это определённо то, чего он заслужил. Чего хотел бы Икар для него теперь, после предательства.
Как зачарованный, он бредет туда, где, как ему кажется, глубже всего. Трава расступается перед ним, пропуская, будто поддерживая его решение. Шаги гулко звучат в тишине летнего вечера.
Брут бредет, не замечая впереди на фоне озерной глади силуэт.
– Смотри, куда прешь!
От окрика он встаёт как вкопанный. Секунду глядит перед собой, опускает взгляд под ноги, где до обрыва остаётся не больше полуметра, вздрагивает, делая судорожный шаг назад. И оборачивается на голос.
На земле рядом сидит изгой. Тот самый, взбаламутивший город несколько недель назад. Тот, с кем они пересеклись на площади. С кем почти пожали руки.
– Заблудился, браслетник?
Агрессивный тон, злобный прищур синих глаз, – но что-то не так. Брут не может понять, что изменилось.
– Не твоё дело. – фыркает он, отвернувшись, собираясь продолжить путь, но от взгляда на озерную гладь теперь вдруг становится дурно.
– Если собрался топиться, выбери другое место, – голос Бродяги продолжает звучать за спиной. – Здесь занято.
– Кем? Неужели тобой?
– Тебя ебет?! Проваливай, говорю!
Почти звериный рык, и голос срывается на последнем слове. Брут в изумлении оборачивается. В глазах изгоя стоят слезы.
Несколько мгновений они смотрят друг на друга в полной тишине. Бродяга старается крепиться, держит взгляд, но отворачивается первым, тихо всхлипнув.
– Эй, – Брут в шоке, он не знает, что сказать. – Ты тоже, что ли?..
Бродяга не отвечает. Он смотрит на водную гладь перед собой, загнанно дыша.
Теперь Брут понимает, что изменилось. Весь вид изгоя кричит о том, что тот не в порядке. Брут не находит ничего лучше, кроме как сесть рядом, глядя в ту же сторону. Собственное чувство вины неосознанно притупляется, разбиваясь о чужую боль.
– Я убил его, – говорит вдруг Бродяга. – Моего отца. Если бы я не устроил весь этот бардак, Бард был бы жив. Он вышел на эту чёртову улицу из-за меня. Остановить то, что началось с моей подачи. Это из-за меня он мёртв.
Брут застывает. Слова ранят его – он слышит в них отражение своих собственных мыслей. Ту же интонацию. Тот же надрыв. Ты же вину, которая не отпускает.
– Ты… – голос срывается, приходится прокашляться. – Правда так думаешь?
Бродяга не отвечает. Смотрит на воду невидящим взглядом. Плечи напряжены, пальцы впиваются в землю так, будто он пытается удержаться за неё, чтобы не сорваться в озерную гладь.
– Я убил его, – повторяет эхом. – Не Тесей своими чёртовыми порядками, а я. Вышел туда, подначивал толпу воплями, а толпе – что? Только повод дай, и похер, где виновники. А Бард всегда видел в людях хорошее. И во мне видел. Думал, что сможет повлиять. Защитить сможет. Не смог. И погиб. Из-за меня.
Брут молча смотрит на свои руки. Те самые, что держали детонатор. Противная дрожь принимается бить с новой силой.
– Мой друг, – говорит он тихо, будто сам себе. – Икар. Он хотел улететь. За купол. Это был безумный план. Он думал, что Тесей его отпустит. Что это проверка. А Тесей, – голос срывается. – Тесей сказал, что оставляет исход на меня. Что я должен буду нажать на кнопку, если что-то пойдёт не так.
– И что – ты? – в глазах изгоя – боль вперемешку с любопытством.
– Я нажал. Видит бог – я не хотел. Но Тесей… Я не знаю, что он сделал бы со мной. Я просто… испугался. Я убил своего лучшего друга.
– И поэтому ты здесь?
– Я не смог этого вынести. Каждую ночь я вижу перед глазами его. Он протягивает руки ко мне и улыбается. Зовёт лететь с ним. А я не могу. Я убил его. Дважды убил. В тот день и в день, когда отпустил. Я ведь не смог его уговорить. Не смог найти нужных слов. Из-за меня Икар мёртв.
Тишина. Только ветер шелестит травой да где-то далеко кричит птица.
– Знаешь, что я думаю? – подаёт голос Бродяга. – Что Икар твой обо всем догадывался. Ну, что Тесей не шутит.
– Это вряд ли. Он наивный как ребёнок. Был…
– Брось. Этот парень только с виду – размазня. Что-то в нем было особенное, раз столько народу решилось лететь за ним следом. Все он знал. И последствия прекрасно понимал. Вот и поплатился. За то, что не остановился вовремя.
– Не говори так про него!
– А что?! Верить в обратное, значит, считать его идиотом! Скажи, был твой лучший друг таким?!
Брут замолкает, до боли прикусывая губы.
– То-то и оно. Он все знал. С самого начала знал. Ты не виноват в том, что он предпочёл свободу жизни.
– Но ведь это я нажал на кнопку!
– А он – выбрал лететь! Это был его выбор, пойми! В конечном счёте, каждый из вас сделал то, что должен был.
Брут шмыгает носом и утыкается лицом в ладони.
– Если бы я только не испугался…
Бродяга осторожно касается его плеча.
– Это нормально – бояться. Тем более, такого, как Тесей. Или ты думаешь, было бы лучше, избавься он от вас обоих?
– Что?
– Он бы все равно нашёл способ убрать Икара. Только тогда пришлось бы убирать и тебя. Как предателя.
– Я в любом случае был бы предателем. – Брут тихо всхлипывает. – Да и какая разница, если теперь я здесь.
От напоминания, зачем они оба пришли к озеру, сердце Бродяги сжимается сильнее.
– Посмотри на меня. Давай же. – он терпеливо ждёт, пока Брут поднимет слезящийся взгляд. – Ты думаешь, этого хотел бы для тебя Икар? После всего, что случилось? Он бы хотел твоей смерти от рук Тесея? Или чтобы ты утонул в этой грязной луже?
– А твой отец? – спрашивает вдруг Брут. – Он бы хотел твоей смерти?
Бродяга на мгновение запинается, замирает, ослабляет хватку на плече.
– Не мешай горячее со сладким. – его взгляд снова становится затравленным. – У тебя не было выбора. Я же все сделал своими руками.
– Ну уж нет! – горячо возражает Брут, сам удивляюсь своему напору. – Откуда ты мог знать, как поведёт себя толпа? Твой отец был превосходным оратором! И у него почти получилось. Мы почти пожали руки. Ты не виноват в том, что для кого-то насилие оказалось единственным выходом.
– Но ведь если бы я не привёл волков…
– Жители Полиса никогда не узнали бы, что такое свобода. Ты действовал ради благой цели. И твой отец это понимал. Равно как понимал, насколько опасно было выходить на ту улицу. Он сделал свой выбор. И ты за него не в ответе.
Снова воцаряется тишина. По озеру ходит рябь от ветра и заходящее солнце топит в водах свои лучи. Птичьи трели становятся тише.
– Знаешь, – нарушает спокойствие Бродяга. – Когда я шёл сюда, я думал – "хоть бы никого не встретить!" Хоть бы оставили в покое. Чтобы никто не мешал. А теперь я даже рад, что ты здесь. Странно, да?
– Не странно, – Брут качает головой. – Я тоже... когда увидел тебя, сначала хотел послать подальше. А теперь... – он не заканчивает. Не может подобрать слов.
– Я его очень любил, – голос Бродяги срывается, и он уже не пытается это скрыть. – Отца. Мы ругались постоянно. Он был осторожным, всегда говорил: "не лезь на рожон, сынок, доживешь до моих лет – поймёшь". А я не слушал. Думал, что сам все знаю. Что умнее всех. А он просто… хотел меня защитить.
– Икар не был осторожным. Но все его прошлые проекты были… в рамках дозволенного. Амбициозные, но никак не влияющие на строй системы. А потом он загорелся идеей крыльев. Я думал – этап такой, перебесится. Я должен был понять. Должен был остановить.
– Как и я должен был не приводить волков в город.
Они замолкают. Каждый смотрит в воду, но теперь в этом взгляде нет решимости. Только усталость. Только пустота. И ещё что-то – едва заметное, хрупкое – похожее на то, что двое утопающих могут держаться друг за друга, чтобы не пойти ко дну.
– Знаешь, что он сказал перед смертью? – спрашивает вдруг Бродяга. – Мне потом передали. Кто-то из тех, кто был рядом. Он сказал: "что бы ни случилось, пусть не смеет винить себя. Это мой выбор". Его выбор, представляешь? Только я все равно себя виню. Не могу перестать прокручивать в голове. Если это не моя вина, то почему он мёртв, а я жив?
– Икар ничего не сказал. У него не было времени. Просто вспышка – и конец. Я даже не знаю, думал ли он обо мне в последний момент. Злился ли. Простил ли.
– А ты бы простил? – Бродяга смотрит на него в упор.
Брут долго молчит. Потом медленно, будто вытаскивает из себя каждое слово, начинает говорить.
– Если бы Икар оказался на моем месте, а я – на его… я бы хотел, чтобы он жил. Даже если бы это значило, что я умру. Я бы не хотел, чтобы он винил себя. Я бы хотел... я бы хотел, чтобы он помнил меня. Но жил дальше.
– А сам себе ты этого не разрешаешь, – понимающе кивает Бродяга. – Себе – нельзя. Ему – можно. Знакомая херня.
– Угу
Снова тишина. Солнце уже почти село, вода потемнела, стала почти чёрной. Где-то в лесу заухал филин.
– Я даже не знаю твоего имени, – говорит вдруг Брут. – Бродяга – это же просто кличка.
– Персей, – тот криво усмехается. – Мать назвала в честь героя. Иронично, да? Герой хренов.
— А я Брут. Тоже, блин, герой. Предатель – он и есть предатель.
– Брут. – Персей пробует имя на вкус. – Тебе подходит. Ты не похож на предателя.
– А ты не похож на человека, который настолько любит отца, что готов умереть за него. – Брут осекается. – Я имею в виду… Ты же весь такой крутой. Плохой парень. Когда мы встретились в городе, мне казалось, что тебе на все пофиг.
– Это маска, – пожимает плечами Персей. – Удобная. Никто не спрашивает, как дела, не лезет в душу. Думают, что если ты пофигист, то у тебя все хорошо. А у меня, оказывается, никогда хорошо не было. Просто я умел делать вид.
– Я тоже умел, – кивает Брут. – Весь такой успешный учёный, весь в проектах. А внутри – серость. И каждый раз Икар появлялся со своими проектами, помогал её развеивать. Теперь Икара нет, и серость вернулась. Только теперь она – чёрная.
Персей молчит, но Брут видит, как он кивает – едва заметно, в такт своим мыслям.
– Когда отец был жив, – говорит он наконец, – я хоть и бесился на него, но знал: есть человек, которому не всё равно. Который будет переживать, даже если я посылаю его подальше. Который будет ждать дома. А теперь... теперь некому ждать.
– И что нам теперь делать? – вопрос в пустоту, не требующий ответа.
– Не знаю. Я думал, что сегодня узнаю. Что перестану думать. А теперь сижу тут с тобой и не могу сделать шаг.
– Я тоже не могу, – тихо признаётся Брут. – С тех пор как увидел тебя. Как заговорил. Как понял, что ты... что ты чувствуешь то же, что и я. Не знаю, легче от этого или тяжелее.
– Легче, – вдруг твёрдо говорит Персей. – Легче, Брут. Потому что когда ты один – ты просто точка в пространстве. А когда нас двое – мы уже что-то. Не знаю что, но что-то.
Он протягивает руку. Ладонью вверх, как тогда на площади, когда они чуть было не обменялись рукопожатиями.
Брут смотрит на эту ладонь. Потом на озеро. Потом снова на ладонь.
И медленно, очень медленно, кладёт свою поверх.
– Значит, не сегодня, – говорит он.
– Не сегодня, – эхом отзывается Персей.
Они сидят так ещё долго. Держатся за руки, как двое детей, которые забрели слишком далеко и теперь боятся идти обратно в темноту. Но знают, что надо.
Когда звёзды зажигаются на небе, Брут встаёт первым. Тянет Персея за собой.
– Пошли.
– Куда?
– Не знаю. К людям. К теплу. К жизни. Ты сам сказал – нас двое. Значит, надо придумать, что с этим делать.
Персей усмехается – впервые за весь вечер почти по-настоящему.
— Командный голос включил, браслетник?
– Заткнись, – беззлобно отвечает Брут. – Идём.
Они уходят от озера. Не оглядываясь. Потому что если оглянуться – можно не уйти.