Work Text:
Стены общей спальни покачивались в дрожащем свете составленных неровными рядами свечей. Сто штук — на этом настоял Кацура. «Нельзя пренебрегать традицией», — торжественно провозгласил он, задувая длинную спичку. Гинтоки в ответ буркнул что-то вроде: «Традиции придумали ушлые торговцы, дабы продать побольше ненужного хлама». Хотя сами они ничего не покупали — украдкой стащили у зазевавшихся хозяек в ближайшей деревне. В обмен оставили на пороге дикие яблоки и сливы, собранные с деревьев, растущих на труднодоступных склонах. Может, они и не люди, но точно не воришки.
Ночная тишина медленно опускалась на спрятавшееся в горах святилище давно позабытого ками. Доски тихо поскрипывали, ветер пробегал по кронам елей, принося далекие крики совы. А может, и не совы…
Гинтоки поёжился. Он сидел, скрестив ноги и плотно обмотав тело хвостами. Прижал к голове серебристые лисьи уши и нервно всматривался в темные углы, будто оттуда вот-вот что-то выпрыгнет.
— Это плохая затея! — повторил он уже в пятый раз и заёрзал.
Кацура чинно поправил крылья и начал нудную лекцию:
— «Хяку моногатари кайданкай» — уважаемый ритуал, берущий истоки при императорском дворе. Наверное. На этот счет существует несколько теорий. Но неважно. Суть в том, что участники рассказывают сто историй о необъяснимом, задувая после каждой по свече. А когда гаснет последний огонёк…
— Что-то приходит, да?! — взвизгнул Гинтоки, — Вылезает какая-то нечисть?!
Такасуги закатил глаза и шумно фыркнул. Несколько лет назад он сам кусал губы и сжимал вспотевшие ладони, когда в родовом особняке садились развлекаться этой глупой игрой. «Ритуалом» назвать это баловство язык не поворачивался. Пугали питающимися человечиной каппа и обезглавливающей прохожих женщиной с разрезанным ртом. Тогда он силился не подать вида, но мурашки пробегали по телу всё равно.
Иронично. Ведь теперь он живет бок о бок с чудищами из легенд, которыми на подобных сборищах пугали друг друга бывшие домочадцы. И Такасуги — самый опасный из них троих.
Он посмотрел на Гинтоки, нахохлившегося как перепуганный воробей, и раздраженно бросил:
— Ты сам нечисть, жрущая младенцев на завтрак.
— На завтрак я кушаю рис с мисо! — огрызнулся Гинтоки, но будто испугавшись собственного вскрика, мгновенно покосился на трепещущую за спиной Кацуры тень. Шёпотом затараторил: — Кому нужны людские младенцы? От них только шум, грязь и головная боль! И зачем нам свечи вообще? Тут и так душно как в…
— В этом и суть, балда, — Такасуги щёлкнул его по мохнатому уху и тотчас получил пяткой в бок. Можно было бы ответить пинком под хвостатый зад, но для потасовки жара и правда стояла уж слишком невыносимая. — От жутких баек у тебя мороз по коже должен пойти.
— Хоть я и не одобряю этой неспровоцированной агрессии, — опустив голову и прикрыв глаза, размеренно проговорил Кацура, — но Такасуги прав. Страх усиливает переживания.
— Я сейчас усилю ваши переживания! — Гинтоки вскочил на ноги и затряс в воздухе кулаками. — Будете переживать о выдранных перьях и обломанных рогах!
Привыкшие к подобным нервным выпадам товарищи его попросту проигнорировали. Несмотря на два хвоста и почтенный по меркам кицунэ возраст, вёл себя Гинткоки, только осваивающий полу-человеческое бытие, как обычный подросток. Легко забывалось, что в отличие от них с Кацурой, он никогда не жил среди людей. А значит, и с дурацкой игрой в страшилки столкнулся впервые.
— Скучно, — подперев подбородок ладонью, зевнул Такасуги и с вызовом покосился на Зуру. — Все эти бредни я уже слышал. Что ты там собирался рассказать? Про слепого певца среди мертвецов? Или про утку, что пробила себе клювом грудь?
— История осидори — очень печальная и вовсе не повод для насмешек! — с искренним негодованием процедил Кацура, однако быстро собрался и, запустив ладони в просторные рукава летней юкаты, лукаво улыбнулся: — Но нет, я приготовил для вас кое-что особенное!
Такасуги и наконец немного успокоившийся и шлёпнувшийся рядом Гинтоки переглянулись. Завладев их вниманием, Зура самодовольно хмыкнул:
— Я на той неделе спускался в деревню, и Сацу-обаасан за чаем рассказала мне легенду про это самое святилище и о ками, некогда обитавшем на нашей горе.
Зура как последний выживший отпрыск древнего клана тэнгу еще в глубоком детстве научился носить людской облик, а потому чаще ходил в близлежащие поселения. Да и с их обитателями контактировал охотнее и без настороженности.
— Ты теперь не только к вдовам, но и к бабкам пристаёшь, извращенец? — развалившись на татами, Гинтоки сунул мизинец в ноздрю и приподнял бровь.
— Ни к кому я не приставал! — полный праведной обиды возмутился Кацура и запыхтел, — Сацу-сан прожила долгую, интересную и насыщенную жизнь. А сейчас ей невыносимо одиноко, потому что родственники из города совсем позабыли о ней! После смерти мужа…
— Избавь от подробностей, — отрезал Такасуги. — Никому не хочется слушать про твои больные пристрастия.
Кацура собрался было разразиться гневной тирадой, но желание поделиться небылицей, видимо, пересилило. Ведь это он давеча предложил сыграть в «хяку моногатари» и сам же руководил подготовкой. Видать, изначально все это замыслил, чтобы в торжественной обстановке приоткрыть завесу тайны над историей обиталища, которое вот уже четыре года служило домом для странноватой компании учителя и трех подобранных им ёкаев. Шоё говорил лишь, что почитавшееся здесь ранее божество уже несколько столетий не отвечает ни на чьи молитвы. Наверное, и сам о нём ничего не знал. И неудивительно, ведь он-то не напрашивался на чаепития к одиноким старушкам.
Тем временем Зура принял церемониальную позу и, многозначительно кашлянув в кулак, начал свой рассказ:
— В эпоху Хэйан эта гора считалась недобрым местом. По слухам, здесь обитала секта, практикующая тёмные ритуалы для заказных убийств, пыток, шантажа и вымогательств.
— Зачем духов призывать, если люди сами с подобным отлично справляются? — отстранённо задумался Гинтоки и почесал оголившееся колено.
— Говорят, культисты почитали могущественного ками — Уцуро, родившегося еще во времена заточения Аматэрасу. Пока земля была погружена во тьму, потерянные во мгле искали у него защиты от ночных ужасов и опасностей. Но когда солнце вернулось, то увидели его пугающий облик и отвергли его. И не просто отвергли, но попытались уничтожить! Бывшие приспешники, притворившись друзьями, шли на самые разные ухищрения, чтобы обманом или насилием заставить его исчезнуть. И с каждой неудачной попыткой изгнать Уцуро в потусторонний мир он копил в себе ненависть к человечеству.
— Не так уж сложно его понять… Людей вообще мало за что можно любить. — Такасуги хорошо помнил, как в родительском доме начали шептаться, когда впервые заметили появившиеся на голове бугорки. Как лишали еды и жестоко наказывали за малейшую провинность. Тогда он не понимал, почему вдруг стал изгоем в собственной семье. И лишь потом узнал, что опасения на его счёт вовсе не были напрасны.
Но ведь он не просил себя рожать. Не просил заключать сделку с нечистью, потому что глава благородного семейства нуждался в наследнике…
Из тяжёлых воспоминаний его вырвал размеренный монолог Кацуры.
— Чтобы успокоить гнев божества, местные жители построили это святилище. Но почитать Уцуро ходили лишь те, чьи сердца также были отравлены злобой. Он даровал им силы, сравнимые с бессмертием — в обмен на боль, что они доставляли другим. В отместку за то предательство, что ему самому пришлось не раз пережить.
— Уцуро прослыл мстительным и безжалостным ками. Но как-то раз у одного местного семейства тяжело заболел сын. Лекари и буддистские монахи оказались бессильны, никакие травы и ритуалы не помогали. Отчаявшись, мать пошла в это святилище и, не зная ни сна ни отдыха, неделями молила божество об исцелении. Ведь когда-то Уцуро помогал людям — пока они сами не отвернулись от него. А больной ребенок ничем не мог провиниться, за что же он страдает? Мальчик выздоровел, а слух о чудесном спасении быстро разнёсся по окрестностям. Сюда начали стекаться паломники, а святилище из зловещей обители превратилось в символ надежды для отчаявшихся.
— Однако в прошлом по воле гневного божества совершилось слишком много преступлений. Поэтому его милость вскоре обернулась проклятьем. Все спасенные им дети отличались крепким здоровьем, но их всю жизнь преследовали несчастья. Никто из них не дожил до старости. Не справившись с обрушившимися невзгодами, один за другим они накладывали на себя руки. Поговаривали, что в том и состоял жестокий план Уцуро. Ведь что может быть коварнее, чем сначала подарить исцеление, а потом лишить всего? Сам он таинственным образом пропал и не отвечал больше ни на просьбы о мести, ни о спасении. Только души тех несчастных остались здесь, не способные найти успокоение и уйти с миром. Потерянные, они до сих ищут виновника своих бед, а их плач душераздирающим эхом раздается в горах и громким воем разливается по склонам…
В эту секунду порыв ветра шумно ударил в тонкую перегородку. Створки хлопнули, пламя дрогнуло — а Гинтоки пронзительно вскрикнул, прижимая хвосты к груди, бледный как полотно.
Кацура громко задул одну свечу и, явно довольный произведенным эффектом, скрестил руки.
Однако все внимание Такасуги было приковано к Гинтоки. К напряженным плечам и мелко подрагивающим ушам. К тому, как взгляд беспорядочно мечется по тёмным углам в попытке разглядеть что-то невидимое и зловещее.
— Эй? — Такасуги наклонил голову и тихо спросил: — Ты дрожишь?
— Я не дрожу! — Гинтоки подпрыгнул и сердито оскалился. — Это… такая особая вибрация!
Кацура возбужденно приподнялся с места и заинтересованно заморгал:
— А! Защитный прием кицунэ?
— Нет, это моя новая секретная техника, называется «да пошли вы»!
У Такасуги вырвался смешок. Гинтоки тут же резко развернулся:
— Чего ржешь?
Такасуги обвёл их скромный кружок ладонью:
— Ты — обакэ. Вот он — тоже обакэ. Хоть вы больше смахиваете на придурков. А я вообще… — он запнулся и, непроизвольно поморщившись, выплюнул: — они. Мы все тут ёкаи и уже несколько лет живём на этой горе. Самое жуткое, что здесь обитает, это мы и есть.
— И что? — потребовал Гинтоки, явно не улавливая иронии.
— А то, что ты, лисья морда, боишься рассказов престарелой сельчанки, — закончил Такасуги и снова ухмыльнулся.
Гинтоки открыл рот. Закрыл. Потом быстро замотал головой.
— Призраки — это другое.
— А чем они отличаются от нас? — задумчиво поинтересовался Кацура, явно готовый начать многочасовую философскую беседу, в которой, впрочем, никто кроме него участвовать не собирался.
— Они… Не знаю. Покалеченные? Застрявшие между мирами. У них незавершённые дела! Они ищут живых, чтобы заполнить пустоту внутри. Ты вообще задумывался, насколько это жутко?!
Такасуги посмотрел на него. Затем перевёл взгляд на свои ладони. Хоть ожоги уже давно зажили, он всё ещё отчётливо помнил, как кожа вздувалась уродливыми волдырями. Помнил ужас в глазах отца и стражи. Он рано понял: человеку не нужно потустороннее зло чтобы творить зверства. Достаточно пойти на поводу у страха. Шоё говорил, что не имеет значения, кем он родился. Важно — кем вырастет. Ведь проще всего стать именно тем чудовищем, которое в тебе видят.
— Знаешь, — медленно произнёс он, — люди боятся меня куда сильнее любой байки, которую может рассказать Зура.
— Не Зура, а Кацура!
— Глупости! — отмахнулся Гинтоки и дёрнул ушами. — Ты не страшный совсем. Ты вредный, напыщенный и упрямый.
— Подтверждаю! — немедленно вклинился Кацура.
В груди как-то непривычно потеплело. Вовсе не похоже на знакомую тлеющую злость.
— Люди так не думают.
— Ну, люди — идиоты, — Гинтоки наклонился вперёд, покачивая распушёнными хвостами, и широко улыбнулся.
— Справедливо, — недолго поразмыслив, кивнул Такасуги и усмехнулся в ответ. Пускай и вышло немного криво.
Кацура торжественно прочистил горло и хлопнул в ладони.
— Продолжим? — Он ехидно ткнул пальцем в сторону Такасуги: — Теперь твоя очередь! Раз ты такой знаток пугающих рассказов, что все уже слышал!
— Слышал побольше твоего, — лениво отозвался тот. — Но сотню историй мы даже втроём не наберём.
— А значит, никакая нечисть не вылезет! — облегчённо выдохнул Гинтоки. Потом придвинулся ближе и шутливо подмигнул: — И даже если вылезет, нам нечего бояться. Ведь с нами Шинске-сама-рогатая-башка — самый страшный на этой горе!
Ветер снаружи продолжал выть о чём-то своём, как и полагалось загадочным духам из старинных легенд, — а внутри слышался только разноголосый смех трёх обычных ёкаев.