Work Text:
— Кто мы?! — кричит Канемару, нагибаясь вместе со всеми.
— Сэйдо, претенденты!!! — взвиваются вверх голоса первого состава.
— Кто пролил пота больше всех?!
— Сэйдо!!!
— Кто пролил слёз больше всех?!
— Сэйдо!!!
— Готовы к бою?!
— Да!!
Неважно, какая игра впереди, сердце колотится у всех одинаково; нет времени для шуток и повседневных разговоров, и даже правило о том, что волнение остаётся в дагауте и на поле ты должен выходить с уверенностью, работает не всегда, как бы ты ни старался себя в этом убедить. Сомнения захлёстывают с головой — можно было тренироваться лучше, можно было бегать дольше, обнаруживается так много упущенных возможностей, и Канемару знает об этом не понаслышке.
Канемару знает также о том, что для него два года подряд клич королей отрезал повседневную суету от стадиона, на котором оставался только он сам и бейсбол. Теперь это его задача — сделать то же самое для остальных.
— Наши сердца полны гордости! Наша цель — взойти на вершину! Вперёд!!!
Савамура кричит так же громко, как и всегда, и огонь в глазах не гаснет, только разгорается всё сильнее с каждой новой преодолённой ступенькой на пути к цели. Канемару придерживает его за рукав, пока остальные разбегаются на позиции.
— Эй, Вамура, команда…
— Команда на мне! — перебивает Эйдзюн громко и стучит перчаткой в грудь. — Знаю, капитан! Я не подведу! Выбей нам пару хоумранов!
Канемару беззлобно пинает его по ляжке, приговаривая, что не так-то легко выбить хоть что-то у питчера, рулившего на Кошиэне; Савамура смеётся и направляется на своё место. Канемару идёт к своей третьей базе и ждёт ещё один привычный возглас.
— Господа! — раскидывает в стороны руки Савамура. — К вам будут часто лететь мячи, поэтому надеюсь на вас!
Команда откликается нестройными криками; Канемару вминает кулак в перчатку и глубоко выдыхает. Всё будет отлично.
— Канемару? — не постучав, выглядывает из-за двери Савамура. — Поможешь с камерой? Я опять затупил и что-то не так сделал, она включаться перестала. Окумура смотрел, сказал, что не знает.
— Вторая или первая? — со вздохом сползает Канемару с постели. — Что у тебя шило в жопе, все уже час как закончили.
— Та, которая страйк снимает, — глупо улыбается Савамура. — Я думал уже спать, как начало получаться, теперь срочно надо зафиксировать. Всем привет, извиняюсь за беспокойство, — успевает махнуть он Сето и первогодке Тайто.
— Мне кажется, Окумура тебя ненавидит, — выталкивает его из комнаты Канемару.
— Мне тоже так кажется, — хохочет тот, — но я же семпай, у него нет выбора.
— Ни у кого нет выбора, вне зависимости от того, старше он тебя или младше, — поправляет Канемару, вспоминая Миюки.
— Это точно.
Окумура чуть ли не спит, примостившись на ящике с мячами, но при их появлении вскакивает и принимает преувеличенно бодрый вид — Канемару одобрительно хмыкает. Он не знает человека, который мог бы долго быть не в ладах с Савамурой, особенно когда тот хочет чьего-то расположения. Вторая камера и правда с виду мёртвая; Канемару щёлкает настройками с минуту, еле отогнав вертящегося за спиной Савамуру. Тот возвращается на линию отметки горки и негромко обсуждает что-то с Окумурой — Канемару лениво пропускает сквозь уши уточнения хвата и положения плеча.
Заработавшую камеру он ставит на запись, то же делает со второй, стоящей неподалёку, и хлопает два раза, отмечая начало записи.
— Спасибо, капитан! — кричит Савамура. — А что сделать, чтобы…
— Я всё сделаю, — поднимает глаза к потолку Канемару и вытаскивает биту из высокой корзины. — Вы же недолго?
— Десять бросков, Савамура-сан, — отвечает вместо того Окумура и садится в свою позицию, выставляя впереди перчатку. — Больше пока нельзя, иначе форму убьёте.
Савамура уже не возмущается, прибавилось мозгов за всё время здесь, только громкость и уровень издаваемого в нормальном режиме шума остались теми же. Есть то, что изменилось, и то, что осталось прежним — делая замахи, Канемару думает о том, что всё ещё не смирился с происходящим здесь же.
— Канемар-ру, — довольно зовёт Савамура через пятнадцать минут, и он старательно давит в себе неожиданную дрожь, — я возьму кабель?
— Я всё сделаю, — повторяет Канемару, выключая запись, и забирает камеры, оставляя на того складывание треног. — Только завтра. Зайдёшь ко мне, с твоей почты отправлю, не забудь сразу свои километры признаний принести.
— Вовсе не признаний, — дует Савамура губы, — я же на прошлые письма отвечаю! Крис-семпай о многом рассказывает, неужели тебе неинтересно, как там, в Америке?
— Нет, — качает Канемару головой. — Ну хоть не отрицаешь, что километры.
Где-то на заднем плане прыскает Окумура, и Савамура сразу же переключается на него; Канемару убирает биту обратно и идёт к выходу. Глаза слипаются немилосердно, и он снова не выспится по кое-чьей вине; наверное, он был бы не против, если бы не… если бы не.
Бейсболистов можно отличить сразу: в большом перерыве большинство из них клюёт носом и дрыхнет, лёжа на парте. Савамуры нет — наверняка опять убежал бодаться к Фуруе в класс, и об их отношениях не шутят разве что зелёные первогодки, которые, впрочем, обязательно осмелеют ко второй половине года. После этого времени они будут появляться на поле разве что для того, чтобы подать всем пример; подготовка к экзаменам навалится тяжким грузом, которого избежать не удастся. Это будет много, много часов с отстающими, вне зависимости от того, как хорошо они покажут себя на летнем Кошиэне.
Это очень странное ощущение, почти на грани запретного, — твёрдая, служащая опорой для всего, что бы он ни делал, уверенность в том, что они пройдут в финал и будут стоять на этом стадионе. Снова.
— У нас опять цирк, — говорит голос Тодзё сбоку, и Канемару вздрагивает от неожиданности, выдёргивая наушник из второго уха и сматывая провод вокруг телефона. Раздуваются шторы вокруг распахнутых окон безлюдной лестницы; Тодзё облокачивается об узкий подоконник и с любопытством всматривается в происходящее за окнами. Активное большинство предпочитает в такую погоду выходить на улицу.
— Питчеры совсем кетчеров распустили, — прибавляет Тодзё, — они к нам на этаж шастают и не краснеют.
— Кто начал-то? — без особого интереса спрашивает Канемару.
— Ну, — затягивает Тодзё, — Фуруя упомянул свои тренировки с Миюки-семпаем… Угадай, о чём начал наш Эй-чан.
— Не продолжай, — кривится Канемару и вздыхает.
Это забавно, насколько очевидна разница между их ведущими питчерами и насколько она при этом мала: и то состояние, в которое они оба приводят команду, и степень их близости к основе. Савамуру ещё с середины второго года многие зовут неформально, подхватив прозвище со средней школы после знакомства с его друзьями; Фуруя же остался на комфортной для себя дистанции. Оба любят стоять на горке в центре внимания и работают до упора, но — Канемару уверен спустя эти годы — но один почти не оглядывается назад, считая своим долгом быть первым и вести так, чтобы все вставали в строй за ним следом, а второй устремляется вперёд, подталкиваемый возгласами и настроем товарищей.
Ненадолго наступает тишина, разбавляемая криками с улицы. Тодзё молчит, и Канемару думает о том, стоит ли возвращать наушники обратно или разговор ещё не окончен. В голове продолжает играть недослушанная песня.
— Знаешь, — всё-таки продолжает Тодзё, — я на первом году думал, что все узнают. Сейчас я думаю, что никто не узнает, пока ты этого не захочешь.
— Это комплимент? — предполагает Канемару.
— Ты ведёшь себя так уже очень долго, и я помню, как был уверен в том, что это очень заметно, но сейчас… — упорствует Тодзё. — Это как будто норма. Что-нибудь изменилось?
Канемару отвечает сразу:
— Нет.
— Что-нибудь изменится?
Всё уже решено, но Канемару молчит какое-то время.
— Нет.
Савамура читает мангу умопомрачительно медленно, подолгу разглядывая фреймы и перелистывая страницы так, словно держит в руках многомиллионное сокровище. Глазами блестит он тоже долго и так выразительно, что Канемару чувствует повороты сюжета только по выражению его лица. Сначала это бесило, а теперь Канемару научился читать всё раньше того, не так-то это и сложно.
Проблемы у Савамуры можно отследить тем же путём: он начинает таскать в школу потрёпанный томик Достоевского (иногда Канемару всерьёз задумывается о том, откуда Савамура мог в общаге взять такую книгу, неужели с собой притащил из деревни?) и отсутствующим взглядом пялится в строчки все перерывы. Это случается нечасто, но означает реальные трудности, с которыми он пока не справляется. Так было на первом году после ИПС-а, на весеннем Кошиэне; кажется, было и после летнего, когда из-за новых подач форма мувинга стала претерпевать изменения, — было и ещё что-то, но время показывает, что всегда есть выход.
Всегда есть и выбор, и Канемару не собирается отрицать, что его собственный, возможно, отличается от того, что сделал бы герой, будь он со страниц книги или манги. Всего несколько месяцев назад было сложно, а сейчас отпустило, и Канемару не хочет разбираться в причине этого. Ему хватило тогда; сейчас хватает того, что есть.
— Эйдзюн-кун, — спрашивает девчонка, которая советует и приносит Савамуре мангу, Мизу; почему-то вне зависимости от того, как их перемешивают на каждый новый год, находятся те, кто разделяют их увлечения, — почему тебе нравится именно сёдзё?
Савамура отвлекается от страничек и хмурится — так, что даже не замечает, когда Канемару вытаскивает из его пальцев томик и, проглядев аннотацию, листает первые страницы. Ему тоже интересно знать ответ на этот вопрос, хотя раньше он даже не задумывался.
— Ну-у, — Савамура складывает руки на груди, — мне просто нравятся такие истории.
— Про любовь? — хихикают девочки вокруг.
Савамура, смутившись, еле заметно краснеет — у Канемару сжимается сердце, и хочется грустно улыбаться.
— Не только, — неожиданно смело отвечает он, опускает глаза к парте и придвигает к себе учебник по английскому. Канемару становится неловко — будь сейчас у того томик, говорить было бы проще, он знает. — Я имею в виду, про любовь же может быть любое произведение, верно?
Девчонки затихают и соглашаются — нечасто от Савамуры услышишь что-то осмысленное и не про бейсбол.
— Значит, такое представление? — предполагает Мизу. Савамура кивает.
— Наверное, — улыбается он. — Иногда мне нравится настолько, что я как будто чувствую себя героем сам и сильно переживаю. Это только у меня?
— Ну ты и дурак, — комментирует Канемару под смех остальных.
Лицо Савамуры меняется мгновенно, и Канемару с лёгкостью уворачивается от полетевшего ему в нос ластика.
— Что сразу дурак?!
— Ну а кто ещё? — фыркает Канемару и уходит к своей парте, забирая мангу с собой. — Особенный ты наш.
Он делает вид, что не прислушивается к продолжающемуся разговору: девчонки обступают Савамуру и выпытывают что-то дальше — и неторопливо рассматривает странички. «Всем сразу, — отвечает Савамура. — Это совсем другой мир, и мне кажется, что у меня так не получится, но почему-то так легко представлять себя на их месте, и вообще… Почему?.. Да нет, никто не нравится, серьёзно! Ай!»
Другой мир, повторяет про себя Канемару и скребёт коротко остриженным ногтем по рисунку. Сюжет такой, что проще не бывает: треугольник, в котором никто не замечает ничьих чувств, а между парнями ненависть по очередной глупой причине. Мир-то — всё тот же самый, да и ощущения, если не повезёт, те же; разве что драмы и эмоций на поверхности меньше.
Сейчас очнётся, думает он, когда до конца перемены остаётся две минуты.
— Эй, а где?.. — шумно отодвинув стул, встаёт Савамура. — Канемар-ру! Мизу-сан мне её дала, верни!
— Да на здоровье, — оставляет Канемару том на крае стола. — Слишком сладко.
— Ты уже прочитал? — возмущается Савамура. — А как же я? Я хотел быть первым!
— Меньше надо отвлекаться, — усмехается Канемару, смотря ему в глаза.
Ежедневная игра, пан или пропал, заметит или нет; но Савамура замечает только то, что говорят ему прямо, да и то не всегда, и игра с ним не имеет смысла. Канемару знает, что за два с половиной года проиграл он только единожды.
Такое бывает: иногда смотришь на человека слишком долго, и тебе открываются самые разные мелочи его жизни. Можно узнать, что он шевелит губами, проговаривая то, что пишет в смс-ках и даже в домашках; что от усердия прикусывает кончик языка и выглядит как даун. Засыпает только на левом боку и зажав одеяло между ног — или не переваривает бобовую пасту. Бегает по вечерам не меньше часа с шиной, болтающейся сзади на верёвках, и никогда не болеет; здоровый, мать его, организм, выросший в деревне.
Канемару помнит, сколько проблем было с Савамурой в первые полгода. Апогей его громкости и раздражающей самоуверенности, сразу не сбитой даже тренером Катаокой; поведение, не соответствующее тому, кто представлял десятый класс в основном составе; оценки ниже плинтуса — за которые ответственность почему-то взял он, Канемару. Как будто не хватало ему и других указаний семпаев — а отказать в просьбах Крису не хватало духу: ни когда он просил позаботиться о успеваемости Савамуры, ни когда просил встать в бокс на тренировке в буллпене. Помнится, в один из этих раз Савамура со всей силы залепил ему дэдбол и отделался коротким и неожиданно искренним «Сорян!».
Канемару редко понимал, что творилось в голове у этого тупого идиота, и совсем не желал разбираться — и то, что происходило с Савамурой, когда он вставал на горку в играх, тоже; не понимает и сейчас. Тупой идиот почти не меняется — разве что становится чуть спокойнее, выше на пару-тройку сантиметров и, выйдя на поле, во много раз опаснее.
Бантует он, кстати, всё так же идеально.
— Капитан! — жахает дверью Савамура, как всегда не постучав. — Крис-семпай ответил!
— И? — не меняет своего положения на кровати Канемару. У него плохое настроение, грядущий выходной не приносит радости, и меньше всего хочется возиться с глупыми питчерами.
Он в комнате один — младшие зависают, скорее всего, со своими друзьями в других комнатах, раз не нужно делать домашку; добычей приставки Канемару не озаботился, и правильно сделал: так по вечерам тише, спокойней и одному побыть хоть иногда можно — чем он и планировал заняться, пока не прибыл Савамура.
— Ну, — включает общий свет тот и садится на пол подле, — там тебе пара слов есть.
— Передай так и вали, — косится на него Канемару, переворачиваясь на бок и выключая читалку.
— Давай ты сам глянешь, — делает жалобную моську Савамура. — Заодно объяснишь мне кое-что…
Канемару закатывает глаза.
— Я тебе как живой словарь, что ли?
— Не только словарь! — оживляется Савамура. — Ещё…
— Ещё нянька, репетитор и иногда бэттер-в-боксе, — продолжает вместо него Канемару. — Иди ещё кого подёргай и не забудь свет за собой погасить.
Он ложится на живот и включает читалку обратно. Судя по обиженному сопению, никуда уходить Савамура не собирается, но игнор с ним практически никогда не работает. Через долгую минуту он встаёт и садится за рабочий стол, раскрывая ноутбук Канемару, вопросительно косится на него — Канемару вздёргивает бровь в ответ — и выводит из спящего режима. Пусть он покопается и уйдёт, просит Канемару боженьку бейсбола и в третий раз возвращается к началу абзаца.
Савамура и вправду возится какое-то время, и Канемару под щёлканье мышки незаметно для себя сосредотачивается и отключается от реальности, пока ему на спину не приземляется кое-что довольно тяжёлое; позвоночник хрустит, и он сдавленно матерится. Савамура чуть ли не растягивается на нём, как на диване, и заглядывает за плечо.
— Что читаешь?
— Исчезни, а? — устало спихивает его с себя Канемару. Савамура проворачивает такое не в первый раз: зафиксировал единожды у себя в голове возможность нарушения границ личного пространства и вовсю пользуется этим знанием вне зависимости от желаний других. Кто же знал, что он такой тактильный.
— Ну Канемару-у, — скулят с пола, — ну что тебе стоит. Я тебе внутренние покидаю.
Околозапрещённый приём, думает Канемару; никогда не бывает много подач во внутренний угол.
— И внешние… — уже совсем убито предлагает Савамура.
Подач во внешний тоже никогда не бывает много.
— Хрен с тобой, — убирает читалку под подушку Канемару. — Показывай.
Савамура вопит что-то вроде «вуау!» и, вскочив, пододвигает второй стул к ноутбуку. Мейлы Криса всё ещё отдают чем-то неприятным, но блестящие восторгом глаза перекрывают это ощущение — и ничто не изменит того, что семпая здесь нет вот уже больше года.
Письмо начинается со слов «я знаю, что ты один не разобрался бы, поэтому передай Канемару благодарность за то, что он заботится о тебе»; Канемару думает, что мрачного настроения как не бывало — и пусть нужно для этого всего пара мелочей, он не собирается ничего менять в попытке получить что-то большее.
Савамура просыпается на удивление быстро и от одного тычка в плечо, но глаза осоловевшие, и Канемару сдерживает смешок. Будить соседей по комнате он не хочет, даже если ему ни слова не скажут на это; в субботу утренняя тренировка на три часа позже по сравнению с буднями, а он, что бы про него второгодки новеньким ни плели, не зверь, и лишать младших сна не намерен. Савамура не считается — обещание есть обещание, отработает на все сто.
Канемару шепчет: «Пробежка» и «У тебя пять минут» — дожидается осмысленного кивка Савамуры и выходит на улицу. Очень тихо и уже солнечно; можно, конечно, собраться на поле и вечером, но свет будет совсем другой, и зевак явно больше. Он нацепляет утяжелители и делает пару дыхательных упражнений, когда выходит Савамура — и живущий с ним субтильный первогодка, который особо не отсвечивает, и его имени Канемару не знает.
— Нужен же кетчер? — поясняет Савамура, шнуруя кроссовки.
— Доброе утро, Канемару-семпай, — рапортует тот. — Меня зовут Мору Коске, предпочтительная позиция…
— Эй, мы не на линейке, — шутливо перебивает его Канемару. — Разомнёмся и поможешь нам, ладно?
— Есть! — чуть ли не честь отдаёт первогодка и уносится в сторону поля.
— Энтузиазм — это хорошо, но… — многозначительно бренчит ключами Канемару.
Савамура смеётся и, широко зевнув, потягивается; Канемару отводит глаза и переклеивает липучки на ручных браслетах.
— Сержант сказал посмотреть при случае, что он умеет, — сообщает Савамура. — В этом году у нас наоборот поток питчеров, а возможных кетчеров — раз-два и обчёлся.
— Окумуре сегодня повезло? — хмыкает Канемару.
— Босс сказал с понедельника тренироваться с Ватару.
— Но статистически не везёт больше всё равно Окумуре.
— Это верно! — смеётся Савамура.
К моменту, как он разогревает плечо, на поле подтягиваются ранние пташки первого и второго составов и те, кто стремится туда попасть. От обсуждения стратегии Савамура отказывается, и вытянутое лицо Мору вытягивается ещё сильнее. Канемару дважды стучит битой по домашней базе и указывает ею на Савамуру, поправляя шлем.
— Не боишься проиграть?
— Мы не на игре, а на тренировке, — отзывается Савамура, подкинув мяч в руке, — на которой ты отбиваешь подачи. Моя задача не вывести капитана в аут, а сделать так, чтобы капитан лучше всех отбивал внутренние.
— И внешние, — оскаливается Канемару, поднимая биту.
— Точно, — кивает Савамура. — Готов, Мору?!
— Да, семпай! — садится тот в позицию и выставляет перчатку.
Питчерская горка — место, на которое Савамура всегда встаёт серьёзным, поэтому не идёт и речи о том, что отбить легко; об этом слове Канемару забыл ещё тогда, когда пришёл в Сэйдо, все вокруг были лучше и талантливее и изменить это можно было только ежедневной работой над собой. У Савамуры было сложно отбить уже тогда, когда он был мелюзгой-выскочкой (пусть даже это объяснялось грамотным ведением Миюки), что уж говорить об этом сейчас — и даже если Савамуре не хватает терпения и мозгов на запоминание стратегии против беттеров, Канемару он знает хорошо. Вовремя кидать ломаные подачи он тоже всё-таки научился.
— Какой ты всё-таки неприятный питчер, — говорит Канемару, когда очередной граундбол прилетает Савамуре прямо в подставленную перчатку. Из двадцати подач в аутфилд идут только пять; тот хихикает и выбивает на руку немного пудры из мешочка с канифолью.
— Сменим на внешние?
— Давай сейчас внутренние, остальное вечером, — решает Канемару, усмотрев направляющийся ко входу тренерский состав.
В этот день Катаока выжимает из них соки особенно старательно, а после отправляет основу на обсуждение стратегии против различных команд их блока; из года в год — те же школы, но забавнее всего с Якуши, где они друг друга знают почти как облупленных. Савамура сопит в две дырки на инструкциях, просыпаясь только от локтя Тодзё в бок, но, когда их отпускают, уносится в крытый зал быстрее всех, прихватив Ватару с собой. Внешние даются Канемару легче, но не настолько, как сейчас.
Хоум-ран выбивается неожиданно — Канемару помнит случайно скрестившиеся взгляды и дёрнувшееся на рефлексах тело. Савамура провожает глазами мяч, и Канемару может почувствовать изменившуюся после этого атмосферу. Он останавливает Ватару и за козырёк снимает шлем, подходя к отметке горки.
— Ты устал, достаточно.
— Но я только…
— Кидаешь выше, чем обычно, — обрывает Канемару, положив руку ему на плечо. — Нет смысла тренироваться на таких подачах.
Савамура затыкается мгновенно, опустив лицо, и отстраняется от прикосновения; Канемару руку убирает и уходит к инвентарю.
— Зачем ты так жестоко, капитан? — подходит к нему снимающий защиту Ватару.
— Как будто с ним работает что помягче, — морщится Канемару.
Из зала они все выходят почти одновременно.
— Эй, — окликает Канемару Савамуру, — зайдёшь ко мне, после того как все дела закончишь.
Тот кивает, не оборачиваясь, и быстро шагает по направлению к своей комнате. Где-то сзади негромко вздыхает Сето, наверняка предчувствуя какой-то серьёзный разговор, и что-то говорит Харуичи; Коминато-младший прыскает, маскируя смех под кашель, и с улыбкой мотает головой.
Канемару успевает разложить основное, когда в дверь — в кои-то веки — стучат и только потом заходят. Савамура всё ещё мрачный, но уже не настолько — отходчивый, — с полотенцем через шею и в домашней одежде.
— И где всё? — спрашивает Канемару.
— Что? — широко раскрывает глаза Савамура, наконец-то на него посмотрев.
— Домашку ты как без своих тетрадей собираешься делать? — кивает на заваленный учебниками стол Канемару.
Савамура долго смотрит на них, а потом шлёпает себя по лицу и, что-то нечленораздельно простонав, уходит.
— А-а, — немного разочарованно тянет Сето со второго яруса кровати, — всего лишь домашка…
— Ожидал головомойку? — хмыкает Канемару.
— Что-то вроде… Думал, статус капитана всё-таки меняет человека.
— Может быть и меняет, — расписывает ручку на полях черновика Канемару, — но не для этого дурака.
Канемару даёт ему новую мангу, которую ещё не читал, и на десятой странице Савамура отрубается прямо на его кровати, пуская на подушку слюни; в том, чтобы растолкать его, нет ничего сложного, но Канемару почему-то не может. Ранний подъём, увеличившееся количество потраченных усилий, резкие слова и половина долгов по нескольким предметам — чёрт его дёрнул на последнее, можно было и перетерпеть с желанием удостовериться, что они не в размолвке. Поэтому Канемару спускается на первый этаж, извиняется перед полуночником-Асадой и занимает место Савамуры — хорошо, что тот не задаёт вопросов, потому что вряд ли Канемару бы на них ответил.
Утром Савамура выглядит глупо и одновременно задумчиво, извиняется как всегда коротко и ёмко. После таких слов не остаётся ничего, кроме как махнуть на него рукой; Канемару так и делает, вяло отбиваясь от всевозможных вопросов. День проходит, как и обычно, после ужина они приканчивают оставшиеся долги, и постоянно отвлекающегося на любую мелочь Савамуру хочется придушить — но Канемару просто дубасит его по голове сложенным в гармошку листом.
Видеть Тодзё с Савамурой у их класса непривычно, потому что обычно они тусуются втроём; сердце было проваливается вниз, но разговор не о нём — видимо, Тодзё просто вводят в курс происходящего в манге. Канемару с извинениями возвращается к диалогу с президентом студсовета, которая вместе с отчётностью по бюджету втирает ему что-то про фестиваль и требует минимальную, но всё-таки занятость от клуба. Отделаться от неё удаётся не сразу; Канемару освобождается и, повернувшись, попадает под взгляды обоих.
Савамура говорит что-то, смотря на него, а потом в томик, растерянно глядит на Тодзё — и тот улыбается, медленно склоняя голову к плечу и убирая руки в карманы. Попрощавшись, Канемару быстрым шагом идёт из конца коридора к классу, но Савамура, нахмурившись, на полпути исчезает внутри кабинета.
— О чём болтали? — унимает волнение в голосе Канемару.
Тодзё коротко смеётся.
— Да он спрашивал, почему персонаж так себя ведёт.
— Как? — через окно находит Канемару Савамуру. Тот на месте, сидит и напряжённо пялится в учебник по японской литературе.
— Там много всего. Почему защищает, хотя они вроде как не союзники, позволяет шататься по замку и не ругает за то, что в запрещённые комнаты заходит. В последней она так вообще пришла к нему жаловаться на другого графа и уснула, а он долго смотрел и ничего не сделал.
У Канемару в голове так много мыслей, что сложно остановиться на одной.
— И что ты ответил?
— Что она ему нравится, конечно же, — недоумённо смотрит Тодзё. — А что? Дальше какие-то подробности вскрываются?
— Нет, — проводит Канемару ладонью по лицу, — я вообще не читал.
— Плохо выглядишь, друг, — тревожно говорит Тодзё. — Всё в порядке?
— Не знаю, — честно отвечает Канемару.
Савамура сидит до конца занятий неожиданно тихий, на тренировке тоже орёт меньше, чем обычно; Канемару даже не знает, что спросить, если он наскребёт смелости подойти. Савамура не умеет складывать два и два, если его не ткнуть носом в решение, но из некоторых ситуаций умудряется находить выходы, о которых никто не задумывается.
Короткая стрелка часов приближается к одиннадцати, дверь распахивается; отдыхающий на кровати Канемару, смотрящий на телефоне один из матчей MLB, вздрагивает уже на стадии дёрганья ручки и сдерживает крепкое словечко.
— Вамура, твою мать! — рычит он.
— Семпай, стучите, а, — одновременно с ним жалобно ноет Сето со своего рабочего места.
— Сорян! — тушуется Савамура и аккуратно закрывает за собой. — Канемар-ру! Я пришёл за вторым томом!
Канемару глядит на протянутую ему книжку и гасит экран телефона.
— Не брал второй, — вспоминает он. — Вдруг не зайдёт? Я и этот ещё не прочитал, отдай.
— Держи, — смиренно отдаёт Савамура. — Только тебе всё равно придётся купить второй том и третий, если есть, потому что мне интересно, что дальше.
— Офигел, что ли? — коротко смотрит на него исподлобья Канемару. — Сам купи.
— Я не знаю где, — плюхается Савамура рядом с ним. — Что делаешь? Представляешь, сегодня Фуруя…
Канемару возводит очи горе и, поймав сочувствующий беззвучный «файтинг!» от Сето, готовится слушать. От сердца отлегло — видимо, всё, как и обычно; остаётся только ощущение пустоты, которое Канемару пытается не замечать. Не так давно достигнутая шаткая стабильность желаний словно отказывается назад, в то время, когда единственное, чего хотелось, — чтобы Савамура знал.
— Я не понимаю, почему Фредерик держит всё в себе, — размышляет вслух Савамура, приватизировавший чей-то раскладной стульчик. — Я бы так не смог. Если ему нравится Франческа, то надо ей об этом сказать. Вдруг он ей тоже симпатичен?
— Ему так проще, — отвечает Канемару, махая битой. — И не только ему, многие так делают.
К нагрузке привыкаешь за долгое время и на валяющихся чуть ли не с пеной у рта первогодок смотришь немного снисходительно; а ещё Канемару, как капитан, обязан подавать пример остальным. Савамуре так нравится эта новая манга — с историческим уклоном (Канемару только недавно прочитал-таки), иностранными именами и непривычной рисовкой, — что он таскает её даже на тренировки, чтобы мельком проглядеть в перерыве. Фурую в буллпене он даже не замечает, и это, в общем, даже неплохо; посраться на тему того, кто лучше, они всегда успеют. Харуичи, Масаши и Сето обсуждают что-то в сторонке, кетчеров созвали к тренерам — лучше б Савамура тоже думал о беттерах Инаширо, с которой будет полуфинал отборочных.
— Я о них уже сто раз подумал, и ничего не изменилось, — отвлекается тот. — Вот в прошлом году пробить у Нарумии было нереально, а сейчас… Про новеньких мало что известно. Босс вообще говорит, что мне думать вредно.
— В тот единственный раз, когда Окумура позволил тебе выбирать подачи, вы отдали три хита, один из которых был хоум-раном, — нетактично напоминает Канемару.
Савамура прокашливается и, сделав вид, что не слышал замечания, возвращается к манге.
— Ей все лорды нравятся.
— Ты намекаешь на её неразборчивость? — прицеливается на воображаемый ломающий слайдер Канемару и отбивает.
— Нет! — возмущается Савамура. — Я говорю про то, что если Фредерик признается, то у него будет шанс.
— А он-то откуда это знает? — останавливается Канемару и, зажав биту подмышкой, идёт к бутылкам с водой, стоящих у сетки бокса. — Он же считает, что она влюблена в этого, как его там…
— В графа Проденса, — кивает Савамура. — Но почему он даже не пытается? Если тебе кто-то нравится, сделай что-нибудь с этим.
— Это ты не можешь держать всё в себе, — говорит Канемару; он не знает, смешно ему или грустно. — А есть люди, которые могут и которым ничего не требуется, кроме возможности находиться рядом.
У Савамуры такой расстроенный и недовольный вид, который нечасто увидишь; он гладит страницу большим пальцем и, закрыв томик, встаёт. От прямого взгляда Канемару почти что неуютно.
— Но это же неправильно.
— С чего ты решил?
— Решать за кого-то другого — неправильно.
— Только если этот другой знает, что за него приняли решение.
Савамура хмурится и замолкает ненадолго, но не сдаётся.
— Это неправильно и для Фредерика, — упрямится он. — Что ему с того, что он будет с ней рядом? Разве так не больнее? Его молчание — это всего лишь трусость и способ оградить себя от отказа и возможных трудностей.
Канемару открывает рот, но ему нечего ответить на такую тираду.
— Он словно сдался задолго до сражения. Это малодушно и жалко, — припечатывает Савамура.
Состав минеральной воды без газа удивительно длинный и непонятный; Канемару со вздохом ставит бутылку на место, не открыв её.
— И что ты хочешь от меня услышать? Выбор есть выбор.
— Ничего, — пожимает плечами Савамура и опускает глаза. — Пойду с сеткой поработаю.
Вернувшийся от тренера Очиая Юи ненавязчиво песочит его по поводу напряжённой руки и снизившейся точности.
Они всё ещё претенденты и будут ими, даже когда попадут в финал; этот год — последняя для них возможность вернуть себе королевский статус и понять, что значит победа. Каково это — стоять на поле Кошиэна, — они уже знают и обязательно туда вернутся.
Каждый раз как последний; Канемару выкрикивает строчки от всего сердца и остаётся после них, чуть оглушённый, рядом с Савамурой — он открывает защиту и в этот раз.
— Эй, Вамура... — говорит он, но тот не перебивает, как обычно, и сдержанно ждёт продолжения; это сбивает с мысли и поднимает тину со дна почти успокоившегося озера.
Канемару открывает рот, и слова срываются сами:
— Ты мне нравишься.
Пульс разгоняется за секунду, и, он не может поверить, звуки стадиона пропадают вокруг, заглушённые шумом крови и стуком сердца, которое после нескольких ударов падает вниз, и становится невообразимо тошно. Это не правильный момент; в их жизнях не существует правильного момента — но уж точно не стоило делать это сейчас, перед матчем с командой, с которой нельзя ни на что отвлекаться — только выжимать из себя всё возможное и выходить за пределы.
Смотреть на Савамуру страшно, но не было шанса отвести глаза — и Канемару пытается найти на его лице хоть какие-то эмоции, но оно остаётся всё таким же безмятежным. Звуки прорывают плотину белого шума десятибалльной волной, и Канемару перестаёт понимать, где он и что с ним — Савамура скрипит своей перчаткой, крепко сжимает кулак левой руки; сверкает белозубой улыбкой, как и всегда.
Савамура говорит:
— Я знаю.