Work Text:
Слепой идет через двор.
Он не спешит — вне Дома он перемещается только шагом, нарочито неторопливо, почти вдумчиво. Кеды сминают траву, тощая тень дрожит по левую руку, ветер забирается в дырки на джинсах. На ходу он касается пальцами самых высоких стеблей, тех, что вымахали выше колен. Травинки невесомо гладят ладонь, загрубевшие подушечки, щекочут между пальцами, там, где самая тонкая кожа. Это помогает сохранить чувство направления.
Если наблюдать со стороны, можно решить, что он никак не может выбрать, куда идти — к дубу, к сетке или чуть наискось — к старым ящикам у края волейбольной площадки.
В зеленой траве у подножия дуба мелькает черная макушка.
Слепой на секунду замирает, словно прислушивается, потом забирает вправо, выдергивает несколько самых длинных травинок.
В Доме всегда кто-то сидит на подоконниках. Когда он вернется в четвертую, Табаки обязательно споет песню о ветреном луге в волнах травы. Или что-нибудь похожее.
Он садится рядом — слишком близко по их меркам, достаточно вытянуть руку и коснешься. Она не отодвигается: ловит куски отражений в зеркальных бирках, сжимает коленями подол — от ветра.
— Собираешься что-нибудь заказать?
Слепой жмет плечами, гладит пальцами примявшуюся траву. Ветер — теплый, и трава теплая.
Через пару дней Крыса уйдет в Наружность. Прошмыгнет сквозь один из известных только ей лазов и исчезнет из Дома. На неделю, на две — как получится. Он прислушивается: ищет Крысу с обратной стороны своих бледных глаз, в обрывках чужих снов, в запахах, в эхе ночных коридоров.
Она высокая. Худая. Она никогда не заправляет волосы за уши, не собирает в хвост — левый глаз всегда плотно занавешен блестящими прядями. Черные волосы, белая кожа, зеркальные бирки. Слепой привычно отметает лишнее: в обрывках снов есть лезвия под ногтями, есть взгляд василиска, от которого каменеют. Он подозревает, что под ногтями у нее только грязь, которую она замазывает черным лаком, а под волосами — слишком густые тени вдоль век. Кожаная куртка, тяжелые ботинки.
Крыса ждет ответа.
— Мне как обычно. То же, что и всегда.
— Сигареты, большая упаковка батареек, кофе, — перечисляет она, и вдруг меняет тон: — Что тебе нужно… Бледный?
В ее голосе столько недоверия и горячей желчи, что Слепой решает проглотить это прозвище. В другой момент он бы такое не спустил никому, но в другой момент она бы его так и не назвала. Сейчас она злится. Обычное равнодушие прорывают острые колючки — раздражение, едкая нервозность, — очень похожие на вызов. От вызова он отказывается.
— Слишком нервничаешь. Что случилось?
Он улавливает ее движения почти машинально: оглаживает складки на платье, ищет зажигалку, посматривает в свои бирки. Наконец заговаривает — заметно спокойнее:
— Да так. Что-то много в последнее время желающих зайти издалека. Со всякими подкожными вопросами.
Слепой запоминает ее слова и мысленно ставит галочку «на подумать». Но сейчас он действительно пришел с конкретной целью, хотя все еще не уверен, что действует правильно.
«В интересах революции», — проносится в голове. «Интересами революции» Табаки отравил все сегодняшнее утро — ползал по кроватям, выкрикивал малопонятные лозунги, а на вялые сонные протесты сообщал, что действует «в интересах революции». Революции Слепой дожидаться не стал, хотя она наверняка последовала — в спину сквозь прикрытую дверь неслись звуки разгорающейся перепалки: голос Лорда, крики Черного, бурчание Курильщика.
Он снова пропускает сквозь пальцы теплые травинки и спрашивает:
— Зачем ты туда ходишь?
Это неправильный вопрос, тот самый, «подкожный», и Крыса замирает на секунду. Но Слепой просто не знает, как иначе начать. Целая минута уходит на заполненное ветром молчание, а потом он чувствует, что Крыса расслабляется — что-то едва заметно смещается, сглаживаются углы, тает напряжение. Кажется, она решает принять его вопрос не как попытку зайти издалека, а как прелюдию к какой-нибудь просьбе — безопасной. Возможно, даже к одолжению — терпимому. И выбирает все же послушать, что он скажет дальше. Это хорошо. Лучше, чем лезвия под ногтями.
В общем, с ней всегда можно было договориться.
— В Наружность? — Крыса намеренно выделяет последнее слово.
Слепой кивает. Поверхность бирок сейчас, наверняка, идет рябью.
Она беззвучно усмехается, но усмешка сбегает от нее, перетекает в голос, и Слепой ее ловит.
— Кто-то же должен. Я просто могу, так почему бы и нет.
— То есть, из альтруизма? — поиск подходящего слова занимает несколько секунд, но найденное все равно не очень подходит. Очень не походит. — Выполняешь свой долг? Да ладно?
Крыса вздыхает.
— Послушай, Слепой. Спрашивай прямо. Мне казалось, ты не из тех, кто подбирается окольными путями.
Все правильно — он не из тех. Но как спросить, чтобы сохранить хоть какое-то подобие статус-кво, он не знает. Не в этой ситуации.
— Я просто хочу узнать… ну, как там. Если ты туда ходишь так часто, есть же в этом что-то такое.
Он впервые не может оценить, как звучит со стороны его голос. Остается только надеяться, что достаточно равнодушно. Не более заинтересованно, чем обычно.
— Зачем тебе? Ты вроде туда не собираешься.
Увиливать не имеет смысла. Слепой тщательно подбирает слова.
— Я не для себя. То есть, не совсем для себя. Я просто хочу узнать — на что это похоже? Жить в Наружности. Что там такого, если многие не прочь выбраться туда, — он машет рукой в сторону сетки, но тут же возвращает кисть на колени, словно она попыталась сбежать, повести себя против его воли.
«В интересах революции», — комментирует внутри кто-то голосом Табаки.
Что ж, пожалуй, это можно в какой-то степени счесть революцией. Он нарушает правила, и только сходу, не вдаваясь в детали, можно было бы насчитать этих нарушений штуки три.
— Многие? — переспрашивает Крыса.
Слепой понимает, что больше не сможет вынести ее дотошность. Он и так зашел слишком далеко. С Крысой одновременно легче и тяжелее, чем с остальными — слишком много она успевает выдернуть из пауз, из ломких отражений в своих бирках, в целом это неплохо, но не на этот раз.
Выбора нет — он может спросить только у нее. Другому Летуну задать такой вопрос Слепой никогда бы не смог.
— Хорошо, не многие. Некоторые. Такие есть, я знаю. Что там такого, к чему стоит стремиться? Я хочу понять.
Крыса прекрасно чувствует границу, которую переступать не стоит — и прекращает свои изводящие уточнения. Она поняла, чего хочет Слепой, этого достаточно. И, кажется, сочла это достаточно безопасным. Лично для себя.
— Ладно. Могу объяснить. Но за это ответишь мне на один вопрос, согласен? Если да, то по рукам.
Слепой снова пожимает плечами. Он знает, что по правилам вопрос ее должен быть равнозначным. Безопасным. Лично для него.
«На что только не пойдешь в интересах… в интересах…» — шепчет внутри чей-то знакомый голос, и этот голос лишний, он умер с полгода назад — ночью, в своей кровати; Слепой молча терпит знакомые интонации, стараясь ничем не выдать тревогу, но тут вмешивается Табаки — врывается ниоткуда и истерично верещит: «Далась тебе эта революция! Ведешь себя, как псих!»
Слепой выдирает несколько травинок.
Крыса заинтересованно приподнимает самую большую бирку — Слепой улавливает неслышное звяканье цепочки.
Голоса замолкают.
— Так что?
— Дай руку, — говорит Крыса.
Слепой невольно думает, что истории, которые рассказывают в Ночь Сказок — это сказки Дома. Послания, зашифрованные или не очень, страшные или смешные, добрые или злые, в любом случае — те, от которых нельзя отмахиваться. Кому лучше него это знать. С другой стороны в его сказках были только василиски и ничего — о лезвиях под ногтями. Разбирается ли он в василисках? Стоит ли доверять чужим сказкам? Он думает так и послушно протягивает Крысе ладонь, стряхнув соринки. Пальцы у нее такие же холодные, как у него.
Она осторожно вертит его кисть, рассматривает с интересом, держит как нечто одушевленное, вызывающее любопытство — быть может, грызуна. Или лягушку.
Слепой ждет. Какое-нибудь подобие дружеского пожатия, возможно, разрядило бы обстановку. Или нет.
Крыса медленно переворачивает его руку тыльной стороной вверх и опускает на свои колени. Слепой не двигается. На ней платье: он чувствует под пальцами грубоватую материю. Крыса тянет вверх подол и рубчатый край щекотно пересекает ладонь.
Он не понимает, куда Крыса клонит.
Под платьем нет чулок, только голая кожа, а дальше — твердые кости. Но здесь она теплая и тонкая, Слепому даже начинает казаться, что он вот-вот ее оцарапает — шершавой ладонью и заусенцами. Оставит затяжки прямо на коже, как на чулках Габи.
Колени Крысы ничем не напоминают роскошные формы Габи. И кожа ее куда мягче синтетических чулок. Больше сравнить не с чем.
Он ничего не делает, неподвижно ждет.
Крыса убирает пальцы с его кисти, двигается, молчит. Слепой мысленно перебирает картинки, выискивая нужную, находит: Крыса чуть откидывается назад, упирает ладони в траву, расслабляет ноги. И тут же говорит:
— Потрогай.
Ситуация иная, непривычная, но он задал вопрос и она обещала ему рассказать. Она и рассказывает. Так, как умеет.
— Чтобы ты лучше понял, — соглашается она, и Слепому слегка не по себе: Крыса словно подслушала его мысли.
— Боюсь, твоя Вшивая меня тяпнет.
Она ничего не отвечает, только едва заметно ведет коленом. Слепой чувствует, как подушечки пальцев скользят по теплой коже, и едва успевает перехватить собственное сердце, прежде чем оно сорвется в галоп. Слишком у нее здесь гладко и тепло, словно это и не Крыса вовсе. Не та, которую он видел в чужих снах.
Он опускает руку ниже, находит колено — острое и какое-то… беззащитное. Накрывает пальцами твердую чашечку, сжимает, прислушивается — ощущение такое, словно он гладит тонкую замшу. Но под замшей прочная латунная пластина, титановые стержни в сочленении пружин и шарниров: сила, незаметная сразу.
Крыса молчит, ветер поодаль перебирает дубовую крону.
Слепой сжимает пальцы чуть крепче. И не может понять, о чем она думает: рука говорит, что Крыса просто сидит, просто слушает ветер.
Он ведет ладонью вверх — не так решительно, как хотелось бы — и понимает, что сам очень уж неспокоен, и что рука выдает его с головой. Снова предает — можно и так сказать. Вряд ли это заметно со стороны, но Крыса сейчас не в стороне, она слишком рядом, слишком с ним — под его пальцами.
Она молчит.
Слепой нащупывает край подола — высоко на бедрах — здесь кожа еще теплее, а жесткий латунный каркас не прощупывается вовсе. Рука почти вздрагивает, и он едва успевает перехватить этот очередной своевольный порыв, хотя обычно доверяет своим конечностям — почти не контролирует. Но на этот раз рука слишком сама по себе, а он на чужой территории. В груди что-то звонко вибрирует — как проволока на ветру. Он проводит указательным пальцем вдоль рубчатой кромки — по контрасту с кожей ткань грубая и неживая — и Крыса поспешно выдыхает.
Слепой не успевает подумать — а дышала ли она вообще? Все то время пока он… трогал?
— Ну как? — спрашивает она. — Что чувствуешь?
Слепой думает, а когда собирается ответить честно, даже открывает рот, Крыса дергает плечом и выпрямляется.
— Погоди. Наверняка не только это. Что еще?
На то чтобы усмехнуться, самообладания не хватает.
Руку он не убирает, Крыса тоже не спешит столкнуть его ладонь.
— Мне не по себе, — говорит Слепой, и это тоже честно. — Вроде бы немного страшно, потому что… чужая территория. Но я не хочу поворачивать назад. — И добавляет после паузы: — Я бы пошел дальше.
До него начинает доходить, что она имеет в виду: и гудение крови в висках, и напряжение под ложечкой, и контраст ощущений — все это пугает, но и заводит тоже. Про Крысу рассказывают разное, а кое-что он знает и сам, и этого, в общем, достаточно, чтобы напрячься, но все равно хочется продолжить — запустить пальцы под подол, туда, где совсем горячо. Наверное. Он пока не знает, как там.
Возможно, это и есть то, что испытывают те, кто стремится в Наружность. Страшно. Но слишком притягательно, чтобы останавливаться.
Слепой опускает голову, обдумывая; теплая кожа Крысы греет ладонь. Всего лишь за этим? За новыми ощущениями? И тут же сам себе отвечает — не только. Не только и не столько, потому что эти новые ощущения не так просты и однозначны — так же, как с ее ногами. И шанс получить бритвой по пальцам примерно равен шансу растаять от жара под ее юбкой.
Такие сравнения в отношении Наружности ему чужды, но он всю жизнь только тем и занимался, что вникал в доступное другим и недоступное ему самому.
Слепой понимает, что обеспечил себя мыслями на ближайшие несколько ночей. Но главное он уловил, а с деталями разберется.
Крыса заговаривает — и снова пугает своей проницательностью.
— Достаточно страшно, чтобы сбежать?
— Достаточно интересно, чтобы задержаться.
Слепой снова думает о василисках, о том, что кроме смертоносного взгляда они, может, умеют читать мысли. В конце концов, в самых дальних уголках леса растет не только сиреневый мох, но и седой лишайник, похожий на паутину — свисает с нижних веток, трогает осторожно, усыпляет внимание, расслабляет, а потом заползает под кожу.
Крыса снимает с себя его руку, одергивает подол.
— Я ответила на твой вопрос?
Слепой кивает.
Она кивает тоже — цепочка тихо звякает. Никто другой не сумел бы даже заподозрить этот звук, не то что услышать.
— Тогда моя очередь.
Она говорит это так решительно, что снова делается не по себе — кто знает, что там у нее на уме.
Крыса гладит свои бирки на шее. Ветер слегка усиливается.
— Скажи, Слепой, а как ты нас находишь? Вот так сразу, почти без напряга? Меня… нас всех?
Слепой сдерживает облегченную ухмылку. Наваждение отодвигается — все-таки василиски не настолько всесильны, как ему недавно казалось. И не настолько погружены в себя, чтобы не интересоваться окружающим. Даже забавно.
— Это и есть твой вопрос? — уточняет он.
Крыса молчит. Ждет.
Он сует в рот травинку — сочный стебель хрустит на зубах. Всегдашняя уверенность возвращается, словно и не предавала его каких-то пару минут назад. Может, не стоило бы ей рассказывать. Но она ведь ему объяснила и ни в чем не солгала.
Слепой вздыхает.
— Горбач сказал, что видел тебя во дворе.
Крыса реагирует без паузы, словно знала, что он так и ответит.
— Двор большой.
— И ветер сильный.
Крыса недоверчиво склоняется к своим биркам, словно ищет подтверждение тому, что Слепой над ней издевается.
— Ты сидела не с подветренной стороны. Если бы так, то я искал бы дольше, — терпеливо объясняет Слепой.
Крыса поднимает лицо, и резкий порыв на секунду раздувает волосы, отбрасывает челку. Она тут же склоняется обратно.
— Ты хочешь сказать…
— Ты пахнешь. Это слышно, — кивает Слепой.
— Но ты же не собака! — Крыса приподнимает сразу две бирки, смотрит то в одну, то в другую.
— Черная смородина, бергамот, — перечисляет Слепой, — гардения и роза… Я не собака.
Крыса приподнимает отворот своей куртки, шумно, недоверчиво нюхает.
Слепой трет лоб. Улыбку сдержать не получается. Каждый в чем-то слеп, и чаще всего в тех вещах, которые другому кажутся очевидными. Многие равняют его слепоту с полной бесчувственностью — примерно, как если бы он был обрубком в стерильном мире без звуков, без запахов, без текстур.
— Я так привыкла, что уже и не чувствую, — в голосе Крысы растерянность.
Она на автомате запускает руку в стоящий рядом рюкзак и извлекает на свет выпуклый пузырек. Крышки она теряет почти сразу же — питомцы Кошатницы никогда не отказываются от новых игрушек. Крыса медленно подносит пузырек к самому носу.
Слепой знает — это единственная слабость, которую она прихватывает из Наружности для себя.
Приятно чувствовать, что тебе тоже кое-что известно. Что ты тоже можешь чем-то удивить.
Слепой поворачивает к ней голову. На секунду ему кажется, что она не удержится, нажмет на распылитель — может даже брызнет на него. На шею, на свитер. Тогда Табаки точно не ограничится только песней о ветреных лугах.
Но Крыса ничего такого не делает — еще раз нюхает пузырек и убирает его в рюкзак. С минуту оба молчат, думая каждый о своем. Она заговаривает первой:
— Значит, тебе все как обычно?
— Да.
— Тогда… до встречи. Дам знать, как вернусь.
Новые знания нужно утрясти внутри себя: обдумать, рассортировать, разложить по полочкам, решить, что с ними делать — им обоим.
Слепой заправляет за уши пряди, растрепанные ветром. Кивает. Встает.
Обратно он идет так же медленно, как и сюда — ведя ладонью по самым высоким травинкам и рассеянно поправляя свитер, сползающий с плеча.
Он знает, что Крыса наблюдает за ним в одну из своих бирок.
В Доме ждет обед, который можно пропустить, и чертова песня про луг и травы, которую точно пропустить не получится.