Work Text:
— Ворчун, а каково это: быть влюблённым в кого-то?
Ворчун подавился воздухом и возмущённо посмотрел на Толстуна.
— Толстун, сколько раз я просил не говорить мне под руку?
— Ну извини. Просто стало интересно.
— Лучше подай молоток. И вообще, почему тебе взбрело в голову спрашивать такое именно у меня?
— Ты же очень умный. И взрослый. Наверняка влюблялся в кого-нибудь хоть раз. Такой ма-аленький разочек, — протянул Толстун своим вкрадчивым тоном, который использовал всякий раз, когда хотел что-то выведать или попросить. Ворчун закатил глаза. И всякий раз он на него вёлся. Дети такие... цветы жизни.
Врать нехорошо. Особенно нехорошо врать доверчивому Толстуну. Но взять и признаться, что он очень даже прав и Ворчун уже долгое время не понаслышке в курсе, — выше его сил.
Он поджал губы и нахмурился сильнее, стараясь скрыть смущение.
— Мне кажется, тебе нужно обратиться к Кевину. Или к Бабушке, она побольше моего живёт. Только не говори, что я так сказал, иначе она меня скалкой раскатает.
Толстун явно выглядел расстроенным: мнение Ворчуна он всегда ставил выше всех остальных, но делать нечего. И действительно, с чего он взял, что у Ворчуна есть время на какие-то там влюблённости?
— Сходи к Колдуну, в конце концов. Может, в книжках чего найдёте, — Ворчун смягчил тон, не желая огорчать мальчишку — что с его любопытства взять? В детстве Ворчун и сам был таким.
— Точно! — Толстун даже оживился и улыбнулся. От сердца отлегло. — Спасибо тебе, Ворчун, у тебя всегда есть дельные идеи.
— Пожалуйста. А теперь, будь добр, либо посиди тихо, либо иди докучать кому-нибудь другому.
Толстун кивнул и уже хотел было уйти, но вдруг из-за двери донёсся знакомый звонкий голос, от которого у Ворчуна всегда болела голова:
— Эй, Толстун, а где... О, вот и ты! Ворчуниссимо, дружище, — теперь ещё и зубы свело, — поможешь кое с чем? Только ты справишься.
Великие Гамми, пошлите ему сил. Ворчун досчитал до десяти и медленно повернулся, не меняя угрожающее выражение лица — но Густо всё нипочём. Он лишь шире улыбнулся и вприпрыжку направился к нему, чтобы в очередной раз надоесть своим щебетанием об искусстве или ещё какой-нибудь ерунде. И Ворчун ведь в очередной раз будет слушать, потому что ну куда ему деться?
— Густо, я же просил... А, чёрт с тобой, — он кивнул на дверь, — Толстун, закрой, пожалуйста.
Все в доме знали, что Ворчун ненавидел работать с открытой дверью, однако теперь не это являлось основной причиной. Основная причина, как только они скрылись от посторонних глаз, ураганом подлетела к Ворчуну и потёрлась носом о его нос. Тот тяжело вздохнул, но — морщинка между бровей разгладилась. Густо удовлетворённо улыбнулся.
— О чём разговаривали?
— Да так... О всяком.
Ворчун отвернулся, прекрасно зная, что в неловкие моменты начинает краснеть и Густо обязательно начнёт копать до истины.
— Лучше сначала скажи, с чем помочь. Не трать время.
— С вдохновением.
Ворчун недоумённым взглядом проследил, как Густо запрыгнул на его комод и принялся беззаботно болтать ногами. Верно истолковав (как и всегда) красноречивое выражение лица, Густо пояснил:
— Мне нравится за тобой наблюдать. Когда я смотрю на тебя, вдохновение приходит само по себе и получаются лучшие картины.
В спешном порядке в шкафу нашлись инструменты, которые, как оказалось, нужно было срочно перебрать, но Густо (кажется, Ворчун уже называл его своей головной болью?) слишком хорошо его знал; знал он и то, как Ворчун прячет своё смущение. Он хотел уже было прижать его к стенке — пусть и в переносном смысле, — как дверь вновь распахнулась, прервав всё веселье и явив им запыхавшегося Толстуна. Они одновременно обернулись, и Толстун был готов поклясться, что за всё время их совместного проживания выражения лиц этих двоих стали абсолютно одинаковыми. Вон и брови одинаково приподнимают. Жуть.
— Густо! Забыл спросить! — Густо ткнул пальцем в себя, и брови взметнулись под самую шапку. — Ворчун не смог мне ответить, но, может, ты хотя бы знаешь... Каково это: быть влюблённым?
Густо мельком бросил взгляд на вновь зардевшегося Ворчуна, хмыкнул и встречно спросил:
— А что, наш эксперт в жизненных вопросах в таком не разбирается? Вчера ещё кичился, что нет такой вещи, какой бы он не знал.
Ворчун тяжело вздохнул (рядом с Густо он вообще довольно часто вздыхал) и принялся крутить в пальцах отвёртку. Густо улыбнулся уголком губ.
— Эх, Ворчунидзе, придётся мне учить молодёжь. Как бы вы тут все без меня жили, — он забросил руку на плечо Толстуна и затараторил: — Понимаешь, друг, это нельзя объяснить. Это нужно почувствовать самому. Но я, как медведь бывалый, скажу вот что: когда ты влюблён, ты сделаешь всё что угодно. Что угодно за лишний взгляд в твою сторону или улыбку — о, за улыбку можно и убить. Ты будешь терпеть чужой тяжёлый характер, ты будешь присматриваться к каждой мелочи, изучать шероховатости и — быть в восторге от любой из них, даже если на тебя ворчат за каждую... — он замолчал, понимая, что слишком быстро ушёл в конкретику. Потом снова улыбнулся и продолжил: — Это тяжёлый труд, Толстун, но когда ты влюблён — тебе этот труд кажется пустяком. Вот что такое быть влюблённым. Хотя, наверное, я слегка перегнул: то, что я описываю, уже больше походит на любовь.
И Ворчун даже спиной почувствовал этот быстрый, но пронзительный взгляд.
— А влюблённость это почти то же самое, только ещё и бабочки в животе. Или ещё какие насекомые. У меня вот порой целые майские жуки жужжали, — он рассмеялся. — Но тут уже точно надо самому в это вляпаться. А чего это тебя так заинтересовало?
— Да так, — Толстун стушевался. — Везде говорят про эту влюблённость, а с чем её едят — непонятно. Ну ладно. Ты действительно объяснил гораздо понятнее, чем Колдун. Он зачем-то про приворотные зелья начал читать.
Густо хлопнул напоследок Толстуна по плечу, понимающе покивал и отпустил мальца с миром. Когда он обернулся, его встретил ещё более тяжёлый взгляд, чем пять минут назад, и, о Великие Гамми, Густо различал каждый оттенок этого недовольства, по-прежнему не понимая, как они все умещаются в его маленьком мишке.
— Не смотри на меня так, — попросил он, садясь уже на кровать, рядом с Ворчуном. — Меня спросили — я ответил. Раз уж ты врать не научился.
— А ты врал?
Вопрос хлыстом щёлкнул в воздухе и повис. Густо непонимающе воззрился на Ворчуна, прокрутил в голове свою же фразу и вздохнул. Выглядел Ворчун уже не сердито: беспокойная отвёртка наконец замерла, а сам он устало смотрел в одну точку где-то на полу. Лишь бы не на Густо. Слишком много потрясений за последние пятнадцать минут.
— Дурак, — Густо по-доброму усмехнулся и обнял напряжённые плечи. — Нет, конечно. Ты-то почему не наплёл ему с три короба? Ключевое слово-то «был», а не «есть сейчас».
— Язык не повернулся, — Ворчун фыркнул и привалился к надёжному тёплому боку. — Ты же видел его глаза. Как тут соврать? Ты же знаешь, он каждое моё слово с открытым ртом ловит. А если начну про тебя говорить, сразу всё поймёт, не дурак же.
— Стесняешься? — легонько кольнул Густо, прекрасно зная ответ.
— Наоборот. Слишком я тебя... Так, хватит, — вспылил Ворчун, вскочил с кровати и метнулся к комоду. — Давай говори быстрее, что тебе там надо от меня было. Моё время не резиновое, а мне ещё ловушки в лесу надо проверить. И хватить смеяться! Иначе будешь чинить все свои приблуды сам!
Густо, не прекращая хохотать, кинул в него подушку и откинулся на спину, щурясь от света свечи. Ворчит — значит, любит. Он уже сто раз в этом убедился.