Work Text:
Ребекка сядет есть творожный сыр с авокадо, а ты — думать о плесени. Еë придётся накрыть половой тряпкой за плитой, отскрести из уголков зеркала в ванной. В отличие от тебя, Ребекка не сможет комфортно жить в гниющей квартире. Когда вы ляжете спать валетом, Ребекка обнимет твои колени и до утра будет разглядывать ночник.
Пройдут месяцы или годы физической терапии, прежде чем она вновь овладеет конечностями. Она откажется объяснять тебе, каким образом её мышцы не атрофировались за десятилетия без использования. Ребекка будет спотыкаться о пальцы своих же ног, ронять гребни, просить вычесать её свалявшиеся волосы. Ты опрыскаешь её толстые локи водой и размажешь по ним бальзам, расчëской высвободишь в раковину тучи завитков, омертвевших за годы в лаборатории под «Гамельном». Потом сожжëшь их.
В халате тëтушки Кейт (оранжевом, ведь это её любимый цвет), Ребекка сядет есть творожный сыр с авокадо, потому что ты уберëшь из холодильника всё мясное, лишь бы её не пугать. Еë тугие кудри плотным облаком окутают впалые щëки и тощие плечи. Наверное, те двадцать лет еë кормили и поили питательными растворами из капельницы. Поэтому в свои «под тридцать» она выглядит на все одиннадцать.
Поэтому, пока медики берут на анализ светящиеся выделения из её гангрен, Ребекка спрашивает, дадут ли ей мороженое за храбрость. Поэтому, пока офицер в тёмной комнате допрашивает её о событиях в «Гамельне» и о личности Маркуса Мутмана, она плачет, зовя на помощь папу, а язык её тела при этом настолько детский, что полицейский едва сдерживается от увесистой пощёчины.
Ты спрашиваешь себя, сможет ли Ребекка когда-нибудь приспособиться к современному миру. Сможет ли выучиться хотя бы в вечерней школе. Стать археологом или натуралисткой, как хотела в детстве, или же ей придётся всю жизнь расставлять кроссовки по полкам секонд-хенда.
«Сможет ли она жить?» — подумаешь ты, когда вас повезут в чужой штат по программе защиты свидетелей. Ребекка ляжет головой тебе на колени.