Work Text:
Из всех Викторовых причуд — с подмокших к обеду домашних сэндвичей корки тот обкусывал по периметру, оставляя на измочаленном хлебе следы кривоватых зубов, и лишь тогда принимался за середину — и странных бытовых ритуалов — трижды постучать мыском окованного сталью ботинка о порог лаборатории поутру, трижды смахнуть с плеча пиджака невидимую пылинку, трижды обернуть вокруг пальца вихор, — сильней всего в первые годы их академического братства Джейса удивлял спорадический интервальный сон. По правде, Джейс и сам не мог похвастать здоровым балансом между бодрствованием и обязательными горизонтальными часами, но, в отличие от Виктора, не обладал способностью проваливаться в грёзу на пять-десять жалких минут в любом состоянии: сидя, стоя и прислонившись плечом к доске, под стрекот генератора, треск паяльной станции, людской гомон и ликующие возгласы в переполненном аудиториуме на вручении дипломов, едва не проморгав момент, когда со сцены громогласно донеслось его, Джейса, имя.
Что странные отношения со сном у Виктора установились не на пустом месте, он узнал мимоходом, потому как стенать о печальном состоянии здоровья его партнёр не любил и драматичные детали прошлого выдавал скупо, уверяя: от чужой жалости у него разыгрывается изжога.
— Позвоночник начал рассыпаться к девятнадцати, первая операция случилась в двадцать, — выдохнул Виктор в синюю ночь, раскинувшуюся за балконным парапетом. — Год в её ожидании вышел, — он прищёлкнул языком, — неудобным.
Джейс глотнул выдохшегося шампанского, придвинулся, ловя каждое слово. Грохот оркестра в бальной зале за спиной отдалился, золотая арка света из распахнутых дверей поблёкла.
— Тогда-то я и выучился спать урывками: как придётся и насколько хватит обезболивающего. Полчаса здесь, минута-другая там. Человек ко всему привыкает, если выбора не остаётся.
Джейс кивнул. Потянулся было бездумно к его плечу, но темнота над чествующим День Прогресса Пилтовером вдруг лопнула, замигала алым, оранжевым, зелёным, лиловым. Виктор впервые за вымученный и неудобный для себя вечер среди советников, меценатов и прочих судьбы вершащих богатеев по-детски беззаботно разулыбался, зачарованный огнями, и внутри у Джейса что-то задрожало вместе с напоённым миндалевой горечью вистерий воздухом, расплескалось горячо и тревожно. Той же ночью, вернее, уже в предрассветных сумерках, пока вертелся на простынях, словно игрушечный волчок, ему виделось сущее анатомическое безумие: ороговевшие шипы, будто у редкого бронированного млекопитающего из песков Шуримы, прорастающие сквозь молочно-белую кожу узкой тонкокостной спины, искажённое болью Викторово лицо, его марионеточно дёргающаяся на постели фигурка.
С той поры над привычкой партнёра засыпать где и как ни попадя Джейс не подшучивал и взялся оберегать эти хрупкие мгновения, возможно, с чрезмерным рвением. Подставлял плечо потяжелевшей темноволосой голове; гонял из лаборатории болтливых инженеров и ассистентов, рыча не своим голосом; бесцеремонно выставлял секретарей советников и разглагольствующего не к месту профессора. Любовался, если успевал, безмятежно разгладившимся лицом — руки так и чесались заправить за аккуратное круглое ухо с родинкой на мочке непослушную прядь, проследить зеленоватые ручейки вен под подбородком, утекающие за ворот рубашки. Природа этого охранительного зуда была вполне понятна, но то, что лежало за её пределами, являло собой парадокс. Неразрешимое логическое противоречие: абсолютно всё по отношению к Виктору злонамеренное, включая его собственное тело, Джейсу отчаянно хотелось исправить — может, даже сильней, чем увидеть, как их общее будущее, пока существующее только на чертёжной бумаге, оденется в камень и горделиво упрётся потусторонне-синим взглядом в залив, — а в действительности получалось лишь время от времени сторожить его сон и поддакивать в ворчании на изнурительно длинные лестничные пролёты Академии. «Лечению не поддаётся» — тяжёлый штемпель, брызги рдяных чернил на белом, и внутри у Джейса поднималась муторная волна, бравые плечи горбились, голова никла. Весь он мысленно возвращался в бессильное детство, вспоминая, как maman, унимая его гневные слёзы по поводу очередной испорченной безделушки, раскрученной до малых деталей, какие не желали собираться обратно, устало вздыхала и обещала безделушку точно такую же, но новую. Джейс — ни тогда, ни теперь — ничего нового не желал, а желал уметь обращать вспять ошибки: хоть свои, хоть чужие, хоть вовсе никому и ничему не принадлежащие, точно случайные, но оттого не менее горестные.
Виктор к его терзаниям относился, пожалуй, чересчур легко.
— Не бери на себя чужую ношу, — сказал он как-то, с удовлетворённым вздохом обмякая на лабораторной софе, по факту приобретения которой не далее чем неделю назад устроил Джейсу внезапную выволочку, ожесточённо шипя: «Что дальше? Поручни? Костыли по углам?» — Это вредно и бессмысленно.
Джейс промолчал, пусть в груди у него и зарождалась взъярённая буря. Чужую? Виктор перестал быть чужим сразу, едва втолкнул ему в ладони дневник одной необычайно стылой летней ночью в разрушенных апартаментах, едва передал браслет. Стоило потёртой коже обвить запястье, а сизому камню застыть аккурат под выточенной в рукаве пиджака прорезью, — не своди глаз с мечты, юный Талис! впрочем, разве тебе нужно напоминание? — что-то в Джейсе щёлкнуло, словно строптивая деталь вошла в паз. Верно, maman была права и насчёт другого: торопливые руки, торопливое сердце, скорое и на любовь, и на расправу. Точно в противовес этой своей черте, в далёком детстве пустившей под откос не одну мальчишескую дружбу, с Виктором Джейс выбрал тактику наступления медленного и постепенного, ведь в результате любая сумма бесконечно малых деяний складывается в неопровержимо реальную сущность, и, как бы ни были пока несущественны его притязания, однажды они примут форму чего-то несопоставимо большего.
Тогда, удовольствовавшись обезоруженной тишиной, Виктор расслабился, глаза его, прикованные к доске, где на чёрном поле бились друг с дружкой рунические формулы, под действием анестетика из бессменной фляжки подёрнулись стеклянно поблёскивающей пеленой. Навряд ли он и впрямь задремал, но Джейс всё равно понизил голос до заговорщицкого шёпота:
— Спать с открытыми глазами умеют только волшебники.
Виктор неопределённо фыркнул, мотнул головой по спинке софы.
— Вот ты меня и подловил. Кристаллы — фикция, а магия — моих рук дело, иначе почему это тебе удалось добиться прорыва только с моим появлением, — проговорил он и ехидно ухмыльнулся.
Джейс сгрёб его за плечи, притиснул ближе, чтобы упрямая вихрастая макушка всё же легла ему под подбородок — от волос пахнуло карбидом, канифолью, тихой горечью травяного мыла. Протестов он так и не дождался, а посему только крепче уверился в правильности избранной тактики.
И вскоре для её развёртывания представился целый плацдарм.
Проект Хекс-башни — «Хекс-врат», — настаивал Виктор, уверяя, что выбранное им наименование в разы точнее по семантике, — Совет одобрил сразу после Солнцестояния, и на расчищенной с осени площадке запылали костры, топя необычайно обильный снег и грея для фундамента землю. Строительство предстояло монументальное, ещё и в уникально сжатые сроки, поскольку Старшие дома, платившие звонкой монетой, ещё не видев ничего, кроме тестовой модели, способной к одномоментной телепортации двух портсигаров, среднего пресс-папье и пары томов по высшей механике, уже прочили Пилтоверу звание Города Городов, обвитого золотоносными торговыми потоками. Неожиданность во всём этом крылась только одна: опасаясь промышленного шпионажа со стороны оставшихся не у дел домов, родов и кланов, Совет принял решение вынести разработку транспортного модуля врат за пределы Пилтовера. Во всяком случае, на стадии прототипирования и испытаний.
— Бездна, — расхохотался Виктор, выронив увешанный лентами и печатями свиток указа. Тот шлёпнулся на стол, накрыл мирно покоящийся в защитной камере кристалл.
— Мы теперь будто тайная служба, м? — хмыкнул Джейс.
— Мы глиняный колосс на трёх с половиной ногах. Как планируется доставлять до секретного лагеря калеку?
— Ну хватит, — вздохнул Джейс. — Что не решено сейчас, будет решено позже.
Виктор высказал всё, что думал, и о паранойе Совета — «Ради всех богов: боятся в том числе неведомых заунских лазутчиков, словно позабыли, кто над их будущей дойной коровой работает», — и о Джейсовом решательстве. Брюзжал весь день, весь вечер и по пути домой — Джейс сопровождал его скорее из привычки, чем из необходимости, — но будто вполсердца: глаза у него горели, в неровной походке пружинила невесть откуда взявшаяся сила.
Лагерь за городской чертой справили ранней весной: галерея шатров раскинулась за пахотными полями и фермерскими поселениями на восточной равнине, плоской и бескрайней. Небо там казалось выше, ветра гуляли без всяких преград, зеленеющий горизонт по правую руку сливался с морем, по левую — уходил к диким землям севера Шуримана, Рунтерре совершенно другой, запустелой и неустроенной. Лагерь рос и ширился, наводнялся миротворцами, коих подрядили поболе, чем доверенных инженеров и мастеровых, чадил трубами походных печей и ночных факелов, гудел прибывающими и отбывающими возками, тонущими в грязи после дождей. Добраться туда можно было двумя одинаково неудобными способами, отнимающими и при хорошей погоде без малого три часа: на пароме от доков до Сапфилитовой улицы, а затем — по ухабистой дороге мимо кладбища, или через Мидтаун и Новый Пилтовер, кружа по проулкам меж гильдейских домов, преодолевая узкие мосты через бурлящие каналы. Виктор, предпочитавший второй, исключающий паромную переправу, вариант, в экипаже чувствовал себя неожиданно привольно: тряска его убаюкивала, и бо́льшую часть времени он невозмутимо спал, чтобы потом сутки напролёт без всяких признаков усталости держаться на ногах и вскидывать уничижительно брови, если Джейс начинал клевать носом вскоре после полуночи.
В походную жизнь, знакомую Джейсу в несколько иной форме по многотрудному шуримскому паломничеству, Виктор влился поразительно естественно, даже если по первости и поглядывал с лёгкой брезгливостью на покосившееся сооружение нужника, прокинутые по жирной грязи, ровным слоем укрывавшей всё вокруг, доски, серую просяную кашу из общей столовой, подаваемую в жестяных мисках. К нужнику он привык, по доскам ковылял медленно, но умудряясь не замарать ботинок, кашу заглатывал с удивительным аппетитом. Единственным значимым неудобством для него стал звонкий весенний холод в быстро выстывавшем шатре, так что глубокими ночами, когда всякое разумение и конструкторские силы покидали их обоих окончательно и света масляных фонарей, чтобы возиться с постепенно обрастающим стальной плотью модулем, хватать переставало, Джейс двигал набитые ячьей шерстью спальные мешки ближе к печи, в которой урчал огонь, и вытягивался поверх на боку, играя роль эдакой теплоизолирующей стены. Виктор располагался в полукольце его тела: копался в расчётах, подслеповато щурясь, растирал ноющую ногу, сетуя, что смена сезонов на его состоянии всегда сказывается препоганейше, размышлял о тысячах способах дальнейшего использования хекстека — позже, позже, вот врата заработают, золото потечёт в город рекой, а они станут самыми известными людьми по эту сторону Вечного океана.
— Что ещё, помимо твоего прецизионного когтя и моих перчаток? — Зевнув и потянувшись, спросил Джейс. Дремотная тишина лагеря за пологом его быстро размаривала.
— Рельсовые локомобили.
— Рель… да брось. Серьёзно?
— Местность подходящая. Ближе к городу станет посложней, там порода меняется, подходят грунтовые воды, но здесь — здесь бы вышло отлично. Сам посуди: кристалл — универсальный источник энергии, модернизировать под него паровой двигатель — плёвое дело, так что помозговать пришлось бы разве над прокладкой путей.
— Но почему именно они?
Виктор помолчал. Правое колено у него дёрнулось будто непроизвольно.
— Например, чтобы кто угодно мог добраться куда угодно, — сказал он задумчиво. — А теперь спи. И не жалуйся потом, что я тебе мешаю своими ночными бдениями.
Джейс возражать не стал. Поёрзав, зарылся глубже в спальный мешок и принял то же самое заградительное положение. Вдали от монотонного гула городских улиц сон у него отчего-то стал чутче и дёрганней, а потому просыпался он часто и знал: ближе к рассвету, когда мрак над лагерем попрозрачнеет до сиреневой дымки, а в зарослях проснутся и заведут звонкие трели крапивники, Виктора он найдёт рядом — тесно прижавшимся в поисках тепла.
***
В экипаже, трясущемся по размытой недавними ливнями дороге, Джейс занят одним из самых увлекательных дел на свете: наблюдением за исключительными гироскопическими функциями Викторова двигательного аппарата, проявляющимися, судя по всему, только в полудрёме. Устроившийся на противоположном сиденье рядом с тяжеленными ящиками, набитыми резонансными анализаторами и спектрометрами всех мастей, его партнёр сидит прямо: руки крепко обняли грудь, голова мягко кивает каждой новой кочке под колёсами.
Рывок — корпус Виктора начинает клониться влево, опасно приближаясь к заклёпанному сталью углу, но тут же сам собой стабилизируется, выравнивается по центральной оси.
Джейс посмеивается себе под нос, трёт заросшее лицо. За занавесью пассажирской дверцы мажется серо-зелёной полосой утро, из щели между стеклом и уплотнителем сквозит солёный морской воздух. До Пилтовера, где можно будет наконец насладиться прелестями централизованного водоснабжения — отмыться и привести себя в порядок, захватить впрок белья, посетить кафетерий-другой, чтобы потом меньше воротило от полевой кулинарии, откалибровать в спокойствии и тишине лаборатории весь тонкий инструмент, — ещё час-полтора, так что пока они оба помятые, взъерошенные, провонявшие насквозь торфяной гарью.
Экипаж подпрыгивает. Виктор, всхрапнув и недовольно поджав губы, снова клонится влево, влево и на сей раз, похоже, выравниваться не собирается, и висок его к острому углу ящика оказывается совсем уж близко…
— Вик, да чтоб тебя.
Привстав, Джейс обхватывает его за плечо, вздёргивает на ноги, и Виктор, необычайно послушный и гуттаперчевый, шатко переступая по раскачивающемуся полу, позволяет усадить себя рядом, повинуясь Джейсовым рукам, укладывается тому на колени, затылком прислоняясь к обитой кожей двери. Только тогда ресницы у него вздрагивают, с губ срывается сонное мычание.
— Рано или поздно ты бы голову размозжил, — объясняется Джейс.
— Мхм, — отзывается Виктор бестревожно.
Экипаж тащится дальше. Спустя ещё четверть часа сквозь пепельные облака прорывается солнце, затапливает ломким дрожащим золотом салон, проливается Виктору на лицо, смягчая ранние хмурые морщины и залёгшие под глазами тени, подсвечивая уморительно редкие клочки разноцветной — бронза, медь, латунь, — щетины на щеках и подбородке. Пальцы Джейса, не касаясь, чертят невидимую линию над его лбом, где под кожей, плотью и костью дремлют мечты, каких он прежде не чаял узнать, прослеживают лукавый изгиб губ и поднимаются к виску, заправляя за ухо своенравный каштановый вихор.
А дорога вьётся и вьётся вперёд.