Work Text:
— Корнет, вы — женщина?
— Как скажите, фельдмаршал! (с)
КВН
— Напоминаю...
— Вам не надо мне напоминать. Я дал слово: никто никогда от меня не услышит о том, что я увижу. Монсеньор, выходите уже. Или раз вам недостаточно моего слово, мне поклясться кровью?
— Карьяра! Хорошо, Валентин.
Алва вышел из-за ширмы, и хотя Придд знал, что его ждёт, к зрелищу он, похоже, все же оказался не готов. Алва полюбовался его ошарашенным взглядом и отвернулся к зеркалу.
— Эти плечи никак не скроешь, — мрачно сказал Алва, рассматривая себя.
Придд осторожно поставил бокал с вином на подлокотник кресла, поднялся и подошёл к Алве. Он был выше и легко заглянул тому через плечо.
Талию Алвы и без корсета можно было принять за женскую, но вот размах плеч выдавал в нём мужчину. Портной сделал всё, что мог. Платье изменило фигуру. Пышные рукава скрыли руки фехтовальщика. Высокий воротник по гаунаской моде — кадык. А перчатки спрятали мозоли на руках. Зато синие глаза и тонкие черты лица через вуаль смотрелись как надо, особенно когда Алва подчеркнул косметикой то, что считал нужным. Какие только казавшиеся глупыми знания не пригождаются в жизни!
— Ваш батюшка был из Гаунау. Вы же видели их женщин, там часто встречаются дамы с весьма могучим телосложением, особенно если по примеру принцессы уделяют время охоте и войне. К тому же вы женщина — замужняя. Чужая жена может быть позволить себе быть любой.
— Её вид говорит о цене, за которую согласился продаться муж.
Придд и бровью не повёл.
— Или о том, что его чувства полны искренности.
— Валентин, нас сразу же раскроют.
— Отнюдь. Я прекрасно изъясняюсь на дриксен, у нас великолепные поддельные верительные грамоты от людей Руперта и за нами фактор неожиданности. Скажите на милость, кому в голову может прийти, что регент Талига заявится в столицу Дриксен в облике дамы?
— Я до сих пор удивляюсь тому, как это вам в голову пришло, — хмыкнул Алва. — И вдвойне, почему я с этим планом согласился.
— Вам не чужды авантюры, и ваш план по проникновению немногим, но всё же уступает моему. За мужчинами охрана будут следить гораздо внимательнее, чем за женщинами. Здесь принято недооценивать женщин. Зря.
Алва усмехнулся. Предложенный Приддом выход был гораздо лучше, чем тот, что оставался Рокэ, после того, как стало известно, что армия Бруно никак не успеет подойти к оговоренному сроку к Эйнрехту. Даже если идти будет без остановок, бросить солдат на штурм столицы с марша не выйдет. А у Алвы не было времени ждать. Он должен был оказаться рядом с колодцем сегодня в полночь, и если они с Ли не ошиблись: ему удасться сделать ещё один шаг к тому, чтобы этот мир не исчез.
Если бы не своевременное явление Придда Алве не оставалось бы ничего другого, как попытаться проникнуть во дворец под видом охранника или прислуги. Несмотря на полученные от Руперта сведения, шансы на то, что ему всё удасться, были невелики. Как это не смешно, но у варианта предложенного Приддом шансов и вправду было больше. Хотя менее безумным план от этого не становился.
Впрочем, Алва предпочёл сменить тему.
— Валентин, я вас уже не прогоню, времени на другой план у нас все равно нет, можете мне наконец сказать, как вас за мной отпустил маршал Ариго? Вернее, когда он вас отпускал, знал ли он, куда вы собрались?
— Лишние знания — многие печали. Он отпустил меня в свободный поиск, а я решил, что здесь мое присутствие пригодится больше, чем в Марагоне.
Восхитительно!
Интересно, фок Варзов также когда-то хотел придушить Алву, как Ариго Придда. Или он, в отличие от фок Варзова, быстро смирился?
Алва хмыкнул.
— Позвольте вашу руку, — попросил Придд и, когда Алва протянул руку, надел на него венчальный браслет. Даже об этом, Зараза, позаботился! Едва ли в Эйнрехте за пару дней можно было достать нечто подобное, а значит привез с собой и ничуть не сомневался, что его план примут. Валентин немного поиграл застёжкой и браслет неожиданно сел на руку Алвы.
Алва повернулся к Придду. Тот отступил на пару шагов назад. Непривычно было ощущать на себе изучающий взгляд. Алва склонил голову набок.
— Вы довольны вашей дамой сердца?
Придд галантно поклонился, подхватил руку Алвы и запечатлел поцелуй.
— Я покорен вашей красотой.
— Раз покорны, тогда ответьте. Если бы я не согласился, вы бы все равно сунулись за мной?
Придд только вежливо улыбнулся.
Сунулся бы.
А если бы Алва вздумал упрямиться, с него бы стало огреть по голове и в мешок. Почему только этот мальчишка вбил себе в голову, что отвечает за безопасность Алвы?
И — что важнее! — как только он столько лет обходился без этой заботы?!
— Пока есть время попробуем приноровиться друг к другу и нашим ролям? — предложил Придд. Умный. Быстро понял, что Алва такое своеволие не оценил бы.
Впрочем, карать за то, что пока не случилось, он бы тоже не стал.
— Попробуем. С чего начнём?
Ему было откровенно любопытно, как далеко Придд зайдет. Но ещё больше, насколько глубоко он спланировал эту вылазку, не побывав ни на одном из собраний, обсуждающим возможные варианты проникновения во дворец. Впрочем, до женских тряпок никто не додумался.
— Для начала предлагаю пройтись.
Герцог Придд галантно предложил «даме» руку.
Пришлось принять.
Алве многое довелось в жизни испробовать, но ходить в юбках под руку с кавалером — никогда. И хотя молва приписывал ему гениальность во всём, за чтобы он ни брался, в действительности всё сводилось к времени, потраченному на изучение наук или тренировки. Ни один из детей соберано не мог позволить себе необразованность. Или не уделять время стрельбе, фехтованию, верховой езде и военному делу. Но никогда Алве не приходило на ум, что ему придётся играть женскую роль в мистерии, поставленной Приддом.
Кавалером герцог Придд оказался незаменимым — поскольку не менялся в лице, чтобы Алва ни делал. Ему даже захотелось вычудить что-нибудь этакое, чтобы просто полюбоваться на мучительные попытки Придда сохранить спокойствие. Алва непременно так и поступил, если бы не обстоятельства. А те, к сожалению, не располагали к веселью за чужой счёт.
— Недурственно стало получаться. Что скажите, Валентин? — час спустя уточнил он.
— Вполне. Только не забывайте использовать веер, иначе вас неправильно поймут, — Валентин подумал и добавил: — Или не поймут вовсе.
Язык веера Алва знал весьма поверхностно. Он успел выйти из моды в Талиге также быстро, как его туда принесло царствованием Алисы. Однако Придд был прав. На балах, подобных тому, который они собирались посетить, вспоминали о традициях, даже если те уже основательно погрызла моль. Женщина должна была помалкивать, особенно в присутствии мужчин. Зато могла изъясняться с ними на языке жестов, взглядов, мушик и веера. Разговоры оставлялись для уединенных бесед.
— Откуда вы так хорошо знакомы с дриксенским дворцовым этикетом? — полюбопытствовал Алва. Не те знания, которые принято изучать в каждой благородной семье.
— Герцог Эрик Придд очень уважал Её Величество Алису. Она время от времени гостила в Васспарде и дедушка для ее развлечения собирал книги. В том числе и про этикет. Позже мой отец хотел избавиться от книг алиссианского периода. В тот момент я изрядно увлекся чтением…
— Дайте догадаюсь, не смогли пройти мимо и не прочесть то, что потом можно было больше нигде и не найти? — предположил Алва. Он практически видел мальчишку, который днями и ночами просиживал за книгами. Он и сам ловил Придда во время совместного путешествия на том, что если тот не при деле, то либо тренируется, либо читает. Ни попоек, ни глупостей, которые свойственны обычно юности.
— Так и есть. В Талиге мода быстро сошла на нет, но не в Дриксен. Последние веяния мне, конечно, не знакомы, но от нас никто и не будет ждать особой утонченности. Позволите?
Придд забрал веер. Аксессуар явно был ему в новинку, но он возмутительно быстро освоился, и дамская игрушка запорхала в его руках.
— Вы только что меня отвергли? — вскинул бровь Алва.
— Нет, всего лишь потребовал уступить дорогу. — Придд похлопал по ноге сбоку. — А это требование следовать за мной. Держите, — Придд вернул Алве веер. — Я объясню самые распространенные жесты, вы их повторите, и полагаю, этого будет довольно.
— У вас хорошая память.
— На наше счастье так и есть. Приступим?
Алва со смешком согласился. Он и не помнил, когда в последний раз учили его, а не ему самому приходилось выступать в качестве того, кто учит. В Торке, когда он ещё ходил оруженосцем? Раньше?
Придд оказался толковым ментором. Рассказывал, иногда показывал исключительно полезное, как пригласить на разговор, как обозначить, что собеседник не интересен, как пригласить на танец или отказать. Алва довольно быстро освоился с веером. Самым сложным было помнить, что глаза надо держать опущенными в пол и помалкивать.
— Попробуем потанцевать? — с сомнением предложил Придд. — Что скажете?
— Разумно.
Предложение было более, чем разумным. Танцевать в юбках за женщину Алве тоже никогда не доводилось, а Валентину точно не доводилось вести мужчину, который норовил то отдавить ноги, то перехватить управление. Как только Придд ни разу не потянулся нежно пожать шею Алве, если сам Алва разве что уже ядом не плевался.
— Это бесполезно!
— Мы сейчас сделаем перерыв. Передохнём, выпьем вина и попробуем ещё раз.
— Валентин, вам настолько не нужны ноги? Вы скажите, есть куда более гуманные способы остаться без них.
Алва злился. На себя, на ситуацию, на Придда, на которого злиться не желал. Больше всего его злил Излом, из-за которого приходилось творить этакую дичь!
— Может, у вас жена, помимо того, что страшная, так ещё и хромая? И мы тихо постоим в сторонке.
Придд принес вина и подал его Алве, который с трудом уговорил себя не надевать кубок на голову своему кавалеру. Придд продолжал практиковаться даже сейчас. Останавливало только то, что от успеха их мистерии зависели не только их собственные жизни, но и возможно судьба всей Кэртианы.
— У меня чудесная жена. Я влюблён в неё и крайне ревнив, поэтому планирую потанцевать с ней один или два танца.
— А как же то, что супруги редко танцуют друг с другом?
— Мы из провинции. Нам это простят, и сразу же о нас забудут.
Вино, к слову весьма не дурное, немного примирило Алву с обстоятельствами. Если оставить злость в сторону, то эта эскапада могла бы быть предложенной самим Алвой. Может, от того и бесила, что предложил не он.
— Валентин, там будет много бесноватых. Вы сможете сдержаться?
Надо было понимать диспозицию. Одно дело следить только за собой и совсем другое если следить придется ещё и за Приддом. Сможет ли тот прикрыть ему спину в случае необходимости или его выдержки хватит только на то, чтобы не подставиться самому. Что, конечно, было само по себе немало, но всё же меняло расклад.
— Я справлюсь, — твёрдо ответил Придд. — У меня был опыт взаимодействия с бесноватыми, когда приходилось терпеть.
Алва медленно кивнул.
Пожалуй, силы воли Придду и правда должно было хватить на то, чтобы сдержаться там, где следовало. Хватило же ему силы воли на то, чтобы на Мельниковым лугу развернуть от себя и своих людей стихийное бедствие. В этом вопросе Алва склонен был согласиться с мнением Лионеля: Придд был упрямцем, каких поискать. Только такие и могли пройти Излом сами и довести до цели тех, кто к ним прицепятся.
— Никогда не любил мистерии.
— К сожалению, нам не из чего выбирать. Помните, муж — покровитель и глава, а жена…
Алва усмехнулся:
— Не беспокойтесь, супруг мой. Ваша жена будет вам добродетельной и скромной спутницей.
— Это будет незабываемое зрелище, — с непередаваемыми интонациями констатировал Придд.
Алва мог бы даже на крови поклясться: Придду потребовалось приложить чудовищные усилия, чтобы вытравить из голоса насмешку.
Прелестно.
При дворе кесаря Готфрида женщинам позволялось не так много, как в Талиге, но всё же больше, чем теперь наверняка разрешалось истинными потомками варитов. Этот Излом оказался богат на попытки обратить круг времени вспять и вернуть к жизни давно мёртвое. Что Альдо попытался притащить Ракану в Талиг, что Марге вцепились в варитов, и оба, что характерно, о предмете, коим решили прикрыть свою жажду власти, знали преступно мало. На это и был расчёт Придда. Если даже они где-то ошибутся, то многое спишут на незнание.
— Продолжим? — прервал размышления Придд. Он подал руку, приглашая даму на танец. — Давайте изменим подход. Смотрите мне в глаза и больше ни на что другое, а я буду подсказывать вам. Из ведущей позиции это делать гораздо проще, чем, полагаю, примеривать на себя в процессе танца.
Смех вырвался сам собой. И Алве стало легче — жить, дышать, возможно, даже смириться с неизбежным. Они сражались на одной стороне, и неважно, что полем битвы должен стать паркет. Придд… Нет, Валентин честно старался облегчить его участь.
— Итак, ваша супруга страшна, дурно танцует и не слишком хорошо знает придворный этикет.
— У неё есть одно невероятное достоинство, — невозмутимо сообщил Валентин. Алва вздёрнул бровь, и тот пояснил: — Она молчалива. И без ума в меня влюблёна.
— О, так наша любовь взаимна?
Вместо ответа Валентин только улыбнулся.
— Кстати, вы заметили, что стало выходить гораздо лучше?
— Вы отвлекли меня разговором, — отдал должное манёвру Алва и улыбнулся. — На этом остановимся. Простое мы станцуем, на более утонченное и хитрое мне станет не по себе и вы посторожите меня. Хотя я едва ли могу представить себе дворянина, который покусится на ваше сокровище.
— Исключительно потому что они будут лишены возможности видеть ваши глаза. Иначе не миновать мне вызова на дуэль. Как я говорил, я влюблён и изрядно ревнив.
Алва рассмеялся. Валентин тоже позволил себе улыбку уголками губ, а потом оставил Алву и вернулся уже с алой ройей в руках.
— Позвольте?
У Алва взлетела вверх бровь. Он привык быть тем, кто дарит такие подарки, но никак не тем, кто их принимает. Тем более, что полагал себя единоличным хозяином этих редких камней в Кэналлоа. Судя по золотому плетению, этому украшению была не одна сотня лет. Как она оказалась в руках Валентина?
— Объяснитесь, Валентин, иначе мне покажется, что вы заходите слишком далеко.
— Насколько мне удалось узнать, алая ройя и адрианова эспера могут помочь в задуманном и уберечь от опасности, от которой не может спасти ни пуля, ни клинок. Эспера у меня только одна, и вторую достать мне не удалось, однако, Ирэна подсказала, где бы я мог найти ей замену.
Камень, должный говорить о любви, время от времени появлялся в руках Алвы, и никогда не нёс в себе этого значения. Иронично, что и ему его дарили исключительно с утилитарной целью, а не для души.
— Валентин, если я приму ройю, мы привлечём внимание всего дриксенского света. И с вероятностью нас убьют. Либо решат, так сказать, традиционным способом освежить варитский венец, либо заподозрят в нас прознатчиков из Кэналлоа.
— Наденьте его под платье, — не унимался Валентин. — Мы не можем пренебрегать тем, что может увеличить наши шансы на успех.
— Ладно, давайте сюда вашу ройю.
Похоже, если бы их шансы увеличил родовой венчальный браслет, то Валентин бы его уже добыл и всучил Алве вопреки любым возражениям последнего. Изумительная целеустремленность! Всё же от маршальской перевязи этому хитрецу не отвертеться.
***
— Подъезжаем, — бросил Алва.
Тракт, ведущий к воротам Эйнрехта, на глазах обрастал трактирами. Впрочем, многие из них были закрыты. Не потерявшие головы дриксы поспешили убраться подальше от Эйнрехта, как и многие — из предместий Олларии. Одних зелень тянула собраться в стаю, других — гнала прочь. Тогда, как третьим претила, вставала поперёк горло и тянуло убивать.
Показалась колокольня, дохнуло рекой. Дальше им надлежало свернуть к мосту Блаженного Густава и прямо по Таможенной к Большим Дворам и Липовому парку. Хорошо, что кучер недурственно знал столицу, и им не приходилось самим прокладывать маршрут.
Они были совсем близко. Алва отпустил занавеску и бросил взгляд на Валентина, однако, тот не выказывал никаких признаков беспокойства.
Выправленные подорожные, уверенность в голосе Валентина и ловко переданный мешок денег внушили стражам на воротах достаточно почтения, чтобы их не вздумали обыскивать. Скрывать им было нечего, но не стоило выбиваться из череды прочих не слишком знатных аристократов, которые также давали мзду за въезд.
Раньше, по словам Фельсенбурга, в Эйнрехт можно было попасть и без всяких подорожных. Любой дрикс мог войти в город и ходить по нему невозбранно, пока не ударит Ночной колокол. Теперь город был наводнен стражей и солдатнёй. Такой же, надо отдать должное, расслабленной, как и при дуксии в Олларии. Куда бы ни подевалась прошлая стража, новая была чересчур жадной, что прекрасно играло им на руку.
Столпотворения не было, но они всё равно предпочли проехать через Арки Славнейших, затем свернуть на Большую Суконную, откуда до дворца кесаря было совсем ничего.
Липовый парк наводнила стража. Их подорожные разве что на зуб не попробовали, и всё равно не заметили подлога. Наконец, карета остановилась. Валентин вышел первым, подал руку своей супруге.
Пришлось приложить усилия, чтобы не спрыгнуть наземь, а чинно, опираясь на руку, спуститься. Никогда Алва не радовался так своему росту. Рядом с Валентином он не мог сойти за хрупкую женщину, но точно смотрелся гораздо органичнее, чем если бы ещё и возвышался над ним.
Их появление не вызвало никакого ажиотажа у собравшихся гостей. Какие-то захудалые аристократы, которые слишком долго думали, прежде чем примкнуть к стороне победителей. Примчались, чтобы в последний момент урвать хоть какой-то кусок.
Выражать свою преданность считающему себя вождем всех варитов герцогу Марге унд Бингауэр не пришлось. Тот охаживал послов Каданы, Йерны, Агарии и Бордона. Ещё бы — одно дело быть хранителем короны Торстена, другое — примерить её на своё чело и получить признание сопредельных держав. Хочешь не хочешь, а налаживать отношения придётся.
Посол Гайифы здесь тоже присутствовал, но скромно держался в стороне. Ещё бы! В Паоне творилось представление ничуть не лучше, чем в Эйнрехте. И раз он пережил восстание в Эйнрехте, стоило ли отправляться на родину. Ещё большой вопрос, где отсидеться безопаснее.
— Седоусый генерал справа смотрит на вас непозволительно пристально, — тихо заметил Валентин. Алва скосил глаза в нужную сторону, и действительно поймал взгляд старого вояки. Язык веера пришелся, как нельзя кстати. Вояка разом поскучнел.
— Ненормальный какой-то, — поделился изумлением Алва. Он полагал, что внешний вид оградит его от мужского внимания лучше, чем наличие под боком супруга.
Смешка Алва не услышал, но увидел, как у Валентина едва заметно дернулся уголок губ. Смешно ему!
— Да, дорогая, вы несомненно правы: убранство зала вызывает восхищение, — на случай лишних ушей отозвался Валентин. Бальная зала и правда была хороша. Кесарь не поскупился на отделку: много позолоты, замысловатая лепнина, огромные фрески на потолках, создающих иллюзию неба, и, конечно же, зеркала, делающие и без того просторную залу ещё больше. Странно, что во время погромов ничего не было испорчено, и попросту не украдено. Надо отдать должное герцогу Марге, разорять то, что он видимо уже тогда считал своим, он никому не позволил и смог удержать взбесившихся людей. — Пройдемся.
Алва склонился перед волей супруга.
Это Валентин хорошо придумал. За провинциальным восторгом легко было скрыть иной интерес. Им стоило оглядеться и соотнести то, что рассказывал Фельсенбург, с тем, что они видели. Заодно подметить стражников: тех, что на виду, и тех, кто старался себя ничем не выдать.
Валентин сыпал знаниями. Старавшийся и вовсе не разговаривать, Алва делал вид, что почтительно внимает его речам. К ним прислушивались. С ними здоровались. Но долго слушать занудствования Валентина гости не были готовы. Не у Коко ли тот часом перенял эту манеру заговаривать зубы дивными антиками?
— Добрый вечер…
Они развернулись к поздоровавшемуся с ними господину, и, видит Леворукий, Валентин не растерялся.
— Мой кеса… Ваша светлость, — спохватился Валентин, будто бы от неожиданности выдал те мысли, которые пока стоило держать при себе, — какая честь, что вы почтили нас своим вниманием.
И тут же склонился в глубоком поклоне.
Алва присел в реверансе, надеясь, что подкравшегося к ним герцога умаслит оговорка Валентина.
Так и вышло. Видать, про себя он уже не раз назвал себя кесарем, но вслух пока говорить не рисковал. Однако, чужое признание, пусть и столь не именитых дворян, всё равно польстило его самолюбию.
— Представьтесь.
Валентин отрекомендовал себя сам, а потом и супругу, и Алве снова пришлось изобразить реверанс. Это было весьма кстати, едва ли в зале нашелся бы кто-то знакомый, который мог бы представить их герцогу, как того требовал протокол.
Возникший к ним было интерес поугас. Какие-то дальние родственники одного из баронов, пусть с титулом, но ничего в сущности из себя не представлявшие. Таких — понабежавших в надежде получить хоть что-то из его рук — герцог наверняка повидал достаточно.
Рассылая приглашения, Марге без сомнения надеялся привлечь под свои флаги кого-то из тех баронов, которые могли бы встать на его сторону, когда дело дойдет до выбора нового кесаря. Но те отчего-то не спешили посещать столицу, а вот всякая мелочевка слетелась на дармовщинку, как лебеди на зерно.
И не прогонишь, и пользы — никакой.
— Мы не могли с вами где-то раньше видеться? — неожиданно спросил герцог Марге.
Алва похолодел. Его узнали?
Валентин, однако, остался совершенно невозмутим.
— Ваша светлость, к сожалению, я был лишен счастья знакомства с вами, иначе бы запомнил этот момент. Позвольте мне проявить любопытство?
Герцог кивнул, и Алва понял, что рассматривают отнюдь не его. Марге присматривался к Валентину.
С дриксов бы сталось срисовать портреты всех талигойских Повелителей. Едва ли у него мог оказаться портрет Валентина, но фамильные черты было не скрыть.
— Что вас заинтересовало?
— До меня доходили слухи, что вы как никто другой понимаете толк в антиках? Я, видите ли, питаю к ним нежную страсть и хотел бы узнать, действительно ли вам удалось отыскать подлинник Умбератто?
Подозрительность сменилась изумлением. Добрый знак. Люди любят разговаривать о своих увлечениях. Вдвойне, когда слушатель выражает живой интерес. А интерес Валентин выражал так явственно, что Алве на секунду стало иррационально досадно. Рядом с ним Валентин столь видимого участия не выказывал.
— Вы не ошиблись. Мне действительно повезло. Не ожидал в вас узнать ценителя.
Валентин рассыпался в любезностях, а потом и вовсе затянул едва ли не оду прекрасному и, к сожалению, почти не сохранившемуся искусству. Марге не устоял. Сомнения были отброшены в сторону. Разговор его по-настоящему увлёк.
Любопытно, откуда Валентин узнал о тайной страстишке Марге? Успел выведать у Фельсенбурга?..
Пожалуй, этот всю душу вытрясёт, если задастся такой целью. И как только Руперт пережил этот допрос с пристрастием под видом дружеской беседы? Теперь понятно, почему Фельсенбург при прощании старался держаться от Валентина подальше…
Алва и сам мог бы принять участие в разговоре. И даже пару раз поправить ценителей, допустивших некоторую небрежность. Но на его долю выпало молчать, обмахиваться веером и разыгрывать вид скучающей жены в разговоре двух мужчин.
Между прочем задача была не из лёгких. Зрелище воркующего о гальтарской изысканности Валентина могло бы сразить наповал менее подготовленного к всяческим сюрпризам зрителя. Но на их счастье, разговор не продлился слишком долго.
Герцог соизволил заметить пытающуюся обратить на себя его внимание свитских.
— К сожалению, хозяин вечера не может уделить время только одному гостю, — как показалось Алве, с искренней досадой посетовал Марге. Или наконец вспомнил о гораздо более важных делах, нежели интерес, который можно было удовлетворить в любой другой день.
— Ваша светлость, вы слишком к нам добры, — склонился в ещё одном почтительном поклоне Валентин.
— Мне бы хотелось запомниться вам не только добротой, но и щедростью, — отозвался герцог Марге. — Я прикажу выписать на ваше имя пропуск во дворец. И покажу вам столь заинтересовавший вас антик…
— Ваша светлость! Мой…
— Ваш, — оборвал его герцог Марге и покосился на свитских. Не слышали ли? Похоже, вслух об этом и правда рано было говорить. Однако рассерженным на как бы искреннее изъявление верноподанческих чувств Марге не выглядел. — Возможно, после того, как мы узнаем друг друга поближе, вы сможете оказать нам услугу.
— Приказывайте, — незамедлительно отозвался Валентин. Конечно, такой шанс получить хоть что-то из почти кесарских рук нельзя было упустить. А Придд — неплохой актёр. На вкус Алвы он немного переигрывал, но возможно так казалось только ему, знавшему манеру Валентина держать себя и изъясняться.
— Поговорим об этом в другой раз. Кстати, у вас хорошие отношения с родственниками? Впрочем, и это мы обсудим при встречи. Иначе мы совсем заставим скучать вашу прекрасную супругу.
Алва присел в реверансе, пряча ухмылку. Похоже, герцогу пришла в голову мысль начать убеждать упрямых баронов через их более сговорчивых и падких на подачки родственников. Шаг не так уж и плох. Или, быть может, пойти дальше: и вовсе чужими руками проредить количество чересчур принципиальных.
Наконец герцог их оставил, а потом и свитские, которым было весьма интересно, чем таким смог привлечь провинциальный дворянчик герцога Марге. С ними Валентин говорил совсем иначе, позволив себе занудствовать на манер Ульриха-Бертольда, взявшегося кого-то вразумлять.
Душу, что ли, отводил?
Оставшись наконец наедине, Алва не сдержал насмешки:
— Я и не знал, что вас настолько интересовали антики.
— Барон Капуль-Гизайль был весьма словоохотливым собеседником, когда делился своими восторгами.
— И вы об этом к тому же читали.
— Не так много, как мне бы хотелось.
— Достаточно, чтобы герцог Марге позабыл о вашем фамильном сходстве. А теперь извольте пригласить меня на танец. Должна же ваша супруга отчего-то устать. Пока я могу устать только от ваших разговоров.
Валентин послушно склонился в поклоне и подал супруге руку. Его будущей жене определенно повезёт с таким мужем, даже если любви не будет, между ними всё ещё возможно уважение. Валентин не обделит доверившуюся ему женщину ни вниманием, ни поддержкой. Любопытно, что он сделает для той, кому вручит сердце?
Впрочем, это было не его, Алвы, дело. А вот финт с женским платьем определенно стоило взять на вооружение. В Талиге женщин воспринимали, конечно, иначе, чем в Дриксен. Но зачастую забывались и при них. Особенно если женщина молчалива и не стремилась вмешаться в мужской разговор.
Никогда раньше Алва не чувствовал себя настолько пустым местом. Буквально никем. И это открывало интересные возможности, как для него лично, так в перспективе расширения личной сети шпионов в сопредельных странах. Не то, чтобы он раньше брезговал пользоваться женской осведомленностью, но определенно недооценивал скрытые возможности.
Танцы Алва выбирал преимущественно без смены партнёров или с участием двух пар. Сложные пропускал. А после устроенной Валентином репетиции с простыми успешно справился. Мелкие огрехи не в счёт. Тем более, он — замужняя дама, а не девица на выданье, которую оценивали бы в разы строже.
В перерывах к ним стали чаще подходить. Один раз, когда Валентин, старавшийся не обделять «дорогую супругу» вниманием, всё же ненадолго его оставил, к Алве пристал юноша со взором горящим.
Намёки веером тот в упор не понимал, и Алва был вынужден отвечать тихо. Хотя его голос и не был грубым, но звучал всё же недостаточно нежно для женщины. Невероятно кстати пришелся богатый опыт общения с Катариной. Вот кто умел крутить юными дураками, как ей вздумалось. И эти позабытые воспоминания пригодились сейчас. Юноша окончательно поплыл и, похоже, собрался читать ему стихи.
Обошлось.
— Вы забываетесь. Моя жена дала вам ясно понять, что не заинтересована в вашем внимании.
Валентин вырос за спиной наглеца и весомо положил руку тому на плечо. И похоже, не на шутку сжал это самое плечо. Дружеское пожатие заставило юношу поморщиться. Тот обернулся. Должно быть, смерил Валентина взглядом и предпочёл отступить.
— Но позвольте. Она скучала. Я только счел своим долгом скрасить ей минуты ожидания.
Общая комичность ситуации толкала заржать в голос, но Алва прятал улыбку за веером и мелко подрагивал плечами. Его честь взялся отстаивать Придд! Пути Создателя, конечно, неисповедимы, но на дорогах Алвы явно чудил не он, а кошки Леворукого!
— Моя дорогая, вы пользуетесь невероятным успехом.
В целом, интерес объяснялся довольно просто. Замужняя дама выбралась наконец в свет. Рядом с ней ревнивый, бдительный, но никому не известный и вроде как не пользующийся ни чьим протекторатом, муж. Он не дает бедняжке свести интересные знакомства, к которым она наверняка расположена. Невинность принято ценить до замужества, а после измена считается такой исключительно на словах и только если вас застигли врасплох.
Некоторые мужчины даже предпочитали меряться не чередой военных побед, а побед иного толка. Из-за вуали загадочная дама могла привлечь внимание подобной публики. И почему бы при случае не рискнуть, тем интереснее будет потом хвастаться.
Либо вкусы дриксов были гораздо специфичнее, чем Алва полагал.
— Дорогой, не ревнуйте. Я вся ваша и только ваша. Но право слово, я немного устала.
Алве удалось обронить эти слова не слишком громко, чтобы выдать свой истинный голос, но и не слишком тихо, чтобы его услышал проходящий как раз мимо один из срисованных Алвой до этого соглядатаев. Момент был опасный, но ставка на то, что никому бы не пришло в голову искать среди женщин мужчину, сыграла.
— Я как раз разузнал, где находятся комнаты отдыха, которой мы могли воспользоваться, — Валентин поднял руку Алвы и обозначил поцелуй. — Мне показалось, последний танец вас изрядно утомил.
На выходе их никто не задержал. Разве что пошептались в свет о том, как непристойно оказывать жене на публике так много внимания.
Не были они при дворе Талига. Их бы там удар хватил.
Комната нашлась та самая, о которой им рассказывал Фельсенбург.
— Супруга моя, я надеюсь, этот юнец не успел зайти далеко?
— Дорогой, — на этот раз тихо говорил Алва: — юноша просто меня развлекал. Право слово, когда вы прекратите меня ревновать к каждому мужчине? Вы могли бы оставить меня хотя бы с женщинами. Когда мне ещё представиться случай завести новые знакомства!
Алва и Валентин обменивались репликами и в тоже время проверяли комнату на наличие лишних ушей. Наверняка узнать было невозможно, но сделать всё что в их силах они вполне могли.
Не нашли ничего подозрительного.
Валентин выглянул за дверь и убедился, что её никто не охранял. Прекрасно.
Никем не замеченные, они выскользнули в коридор. Обиталище кесарей перестраивалось далеко не единожды. Полноценной крепостью оно никогда не являлось, но и лёгкой добычей бы не стало, если бы дворец пришлось брать штурмом. Однако, они уже были внутри. Руперт не просто нарисовал им карту, но и снабдил подробными описаниями. К счастью, Марге не спешил переделывать дворец на свой вкус, и пока маршрут не отличался от намеченного.
Пару раз им приходилось прятаться в нишах, пропуская мимо стражей. Те не слишком усердствовали. Таких охранников в Талиге Алва бы выгнал взашей, ещё приказал бы всыпать плетей, но чужим щедро прощал.
Место, которое им необходимо было достичь, не было среди числа особенного охраняемых объектов, но и не находилось вблизи комнат и альковов, которые частенько бывали заняты знатью, ловко ускользнувшей из общих залов. Так что, застань их кто в этой части дворца, простым объяснением вроде “заблудились” отделаться бы не вышло. К ним точно бы возникли вопросы, а там недалеко до того, что их раскроют. Достаточно было сорвать с Алвы вуаль, чтобы прознать в нём мужчину. О том, что последовало бы за этим, думать и вовсе не хотелось.
Пока им везло. До небольшого внутреннего двора с неработающим фонтаном они добрались без особых проблем. Оставалось только уповать на то, что этот, по предположению Алвы, гальтарский колодец останется как можно дольше обделенным вниманием стражи.
— Мы здесь как на ладони, — шепнул Валентин. Раньше здесь было больше деревьев, сейчас о них напоминали только пни. Кому они помешали было совершенно непонятно, но открытость места делала их положение более опасным.
— Да, а потому не будем терять время. — Алва вытащил цепочку с аой ройей. — Валентин, я не знаю, сколько времени займет то, что я должен сделать, но если вы ощутите неладное, воспользуйтесь ройей и кровью. Возможно, это укажет мне путь.
Валентин резко кивнул. Волновался за результат?
— Если я не отзовусь, уходите.
— Нет.
Оказалось, холод умел обжигать. Валентин не собирался спасать свою жизнь.
— Это приказ.
У Алвы не было времени на споры и убеждения. Он надеялся, что справится с задуманным, но если за благополучие Кэртианы придется заплатить своей жизнью, значит так тому и быть. Не то, чтобы Алва был бы рад такому исходу. Жизнь после того, как он выбрался из той дыры, как её окрестил Марсель, нравилась ему ещё сильнее, чем до того, как он решил заплатить собой за Надор. Но плох тот маршал, который не думает о маршрутах для отступления. Если Кэртиана устоит на этом Изломе, Валентин станет для Талига надежной опорой. Такому отдавать маршальскую перевязь будет в радость.
Однако на его слова Валентин негодующе вскинулся! Так, словно Алва его чем-то ударил, едва ли не в спину; но слова были сказаны, и Валентин их услышал. Больше не о чем было говорить, Алва сунул Валентину в руки сначала веер, потом перчатки и достал из-под юбок нож. Таким не убьешь, но и ему надо было только пустить себе кровь и приложить ладонь к стылому камню.
***
Если Закат похож на жизнь после смерти или смерть после жизни, хотелось бы видеть Алвасете, а не чужую бескрайнюю степь. И степь ли? Или пустыню с зыбучими песками, морем вздыбившихся барханов, а может просто бескрайнее море, и странно, что воды держат. Или уже не держат, и идти приходится по самому дну?
Первый шаг оказался самым трудным. Потом стало проще, стоило найти взглядом черный смерч и алую искру, что пробивалась через разрывы.
Хорошо, что женские тряпки остались в Эйнрехте. Привычное мужское платье не мешало двигаться, хватало и того, что каждый шаг через искры пламени давался с трудом. Ли добрался до башни верхом. Быть может, поэтому и вовсе смог добраться. Не человеку спорить с молнией.
Алва остановился и призывно свистнул.
Сначала ничего не происходило, а потом ветер принес топот копыт и знакомое ржание. И вот уже фырканье в ухо, тычок в плечо. И вороной жеребец тянет морду навстречу.
— Здравствуй, мой хороший, — сглотнув невесть откуда взявшийся ком в горле, шепнул Алва, провел ласково по морде и на миг прижался лбом к нему. Лучшего проводника нельзя было пожелать.
Моро подставил черный лоснящийся бок, и Алва птицей взлетел на него. Ему не нужны были ни поводья, ни седло, чтобы удержаться на бешеном ветре, которым обернулся взявший в карьер конь.
Ли сопровождали молнии, вихри, танцующие девы…
Алве не досталось ничего из этого, только ветер и скорость. Но он бы не променял эту скачку с верным другом ни на что другое. Быстрее, ещё быстрее. И Моро… Моро, всегда чуявший его настоящего лучше любых людей, полетел ещё быстрее. Казалось, копыта и вовсе исчезли. И стук. И время.
Алва счастливо рассмеялся. Зажмурился, а когда распахнул глаза — Башня была уже рядом, рукой подать. А под ним бил копытом друг, с которым снова надо было прощаться. Но теперь это было хотя бы возможно, жизнь такой роскоши им обоим не дала.
Слов не нашлось. Только тишина, разделенная на двоих. Моро не фыркал, замер — словно тоже прощался на свой лад.
Слова попросту были не нужны.
Алва отпустил коня, тот ткнулся в него на прощанье нежным носом, фыркнул в лицо, вышло, будто утешал, а потом рванул с места — в такой галоп, что казалось не конь стелился, а птица стремилась вверх. Выше и выше в синие небо.
— Лети.
Алва знал, надо поторопиться, но смотрел до тех пор, пока Моро не превратился в черную точку, а потом и вовсе исчез. И это случилось гораздо быстрее, чем хотелось.
Он ещё постоял. Никого уже не было, но оторвать взгляд от синего неба было почти невозможно.
Справился. Обернулся.
Эту стену, отлитую, словно из чёрной стали, Алва уже видел и слышал о ней — чаще чем хотелось бы. Он трогал Кольца Гальтары и башню Беньяска. Был во снах на вершине. Помнил рассказ Ли о том, как ему удалось подняться наверх. К стене и сейчас льнули гибкие лозы. Понсонья ещё жила и не должна была убить. Но этот путь — не для него.
В прошлый раз не вышло. Но теперь будет по другому. Тогда ему не было по настоящему надо, а сейчас ничего, кроме нужды, не осталось.
Алва протянул руку и коснулся ладонью чёрного монолита. Камень, который невозможно сломать, растаял, словно расступился перед ним, образуя проход в темноту.
Пахло морем и травной горечью, совсем как в Алвасете. За спиной была степь — всё же степь — и небо. Впереди — пустота. Или так казалось.
Исчез ветер, исчезло бьющееся в скалы море, гром смолк, осталась лишь тишина провала.
Алва не оглянулся. Шагнул в темноту и запел, желая разбить тишину вдребезги.
Судьба моя — звездный иней,
Звезда над дорогой дальней,
Звезда над долиной синей,
Звезда на холодной стали…
Мой друг, я в Закат гляделся,
Звездой летя в бесконечность…
Песня без начала и конца. Сколько ни пой — окажешься там же, где начал. Как и это место, куда ни иди — найдет, привидится — станет судьбой, которую и проклянешь и возблагодаришь, попробуешь убежать и примешь.
Ни странных коридоров, ни искаженных полотен, ни статуй, ни монахов — никого и ничего этого не было. Не было ни темноты, ни света.
Была лестница.
Алва не обернулся — откуда-то пришло понимание, двери за спиной больше нет. Он сам выбрал этот путь и либо он пройдет по нему до конца, либо — нет. Третьего не дано никому.
Звука шагов не было. И в безмолвии можно было бы сойти с ума, но песня отражалась от стен, взмывала по лестнице быстрее, чем шёл Алва. И он будто тянулся вслед за ней.
Казалось, идти ему вечно.
Алва упрямо пел — не давая тишине стиснуть его в объятиях. И казалось — точно казалось, потому что никого с ним не было — песню подхватил сначала один голос, потом — другой. Некоторых он знал, других слышал впервые.
Не один.
Он никогда не был один. И с ним было гораздо больше, чем четверо.
А значит — ему надо было дойти и дотащить всех тех, кто увязался следом. Тех, кого здесь быть никак не могло. Тех, для кого всё это было сейчас, и тех, для кого это всё только будет, если он преодолеет дорогу.
Маяки должны гореть. Гореть так ярко, чтобы нельзя было сбиться с пути. Чтобы слова не расходились с делами, а честь не стала пустым звуком. Чтобы как должно имело вес, а за недолжное была расплата.
Алва не заметил, как запел в полный голос. Громко, почти весело.
Он дойдет! Не сейчас, так через вечность.
И вечность стала мигом.
Лестница взбрыкнула, подкинула словно норовистая лошадь, и его вынесло сначала в ослепляющий свет, а потом накрыло густой синевой над головой.
В уши ударило гудящее белое пламя.
Маяк оказался зажжен. Не тобой, но это неважно.
Ли (наверняка, это был он) успел пройти своей дорогой, успел зажечь маяк, но пламя получилось не такое сильное. Алва помнил — со стороны оно едва пробивалось через черный смерч, вспыхивало лишь на мгновенье из-за завесы и снова гасло. Этого было мало!
Свет маяка должен пронизать любую тьму — стать путеводной звездой, не заметить которую смогут лишь единицы.
Если он не ошибался... Только бы он не ошибался!
Росчерк стали — и кровь заструилась в огонь. Алые капли сверкали так, словно в пламя бросали ройи. Вспыхивали — и с каждой вспышкой пламя разгоралось сильнее.
Белое, слепящее, застилающая всё на своём пути. Казалось — охватит — сгоришь.
В один миг свет поглотил всё. И небо, и черные зубцы башни, и Алву.
В следующий миг Алва стоял у подножия Башни, будто и не поднимался вовсе. Будто ему всё приснилось. Но нет, под ладонью горела белая сталь.
И Алва свистнул. Моро больше не придёт, как бы ни хотелось, но должен же его кто-нибудь услышать?
Теперь он знал точно — время, которого, казалось, в этом месте никогда не было, понеслось вскачь, и на своих двоих он убраться отсюда никак не успеет.
Из дымки соткалась лошадь.
Сона?..
— Девочка… — позвал Алва. И удивился — голос был такой, словно он сорвал его криком.
Кобыла подошла и доверчиво ткнулась ему в ладонь. Немедля ни секунды Алва оказался верхом и замер. Куда не глянь — дороги не было. И Сона топталась на месте — прийти пришла, откликнулась на зов, но пути не знала. Потому что была живой?
Алва искал глазами хоть что-то, за что мог зацепиться. С каждым ударом сердца — он всё больше опаздывал. Чувствовал, надо было решиться и выбрать хоть какое-то направление (хотелось, чтобы то, которое вернуло бы его к старому колодцу (или хотя бы просто вернуло)) — но решить не мог.
Когда краем глаза заметил алую искру, в нос ударило едва уловимым запахом моря, соль воды осела на губах.
Маяк?
Маяк для него? Или нет?
Алва понадеялся, что это именно он. И больше немедля ни мгновенья дал шенкеля, и Сона сорвалась в галоп.
За спиной полыхнуло неистовое пламя, разметавшее чёрный смерч в клочья. Покатилось дальше и дальше, затапливая всё — дыша в спину белым светом.
Сона была живой. Она старалась. Она очень старалась. Но они не успевали.
Он не успевал.
Не успел.
Свет залил и его, и Сону, и степь от края до края, а за ним пришла темнота.
Закат точно был бы более милостив, чем возвращение к жизни. Алва слышал чужое дыхание, но не находил в себе силы пошевелиться. Чудовищная усталость гнула к земле. Хотелось закрыть глаза…
— Ну же, откройте глаза.
Неподдельная тревога в голосе заставила Алву сосредоточиться.
Валентин.
Имя потянуло за собой память. Моро. Башня. Маяк. Звезда.
У него получилось?
Валентин взял его ледяные (это Алва понял только теперь) руки в свои и принялся растирать, а потом и вовсе согревать дыханием. Если обычно предпочитавший держать дистанцию Валентин шел на такие меры — значит того требовали обстоятельства.
— Где мы?
Алва не узнал собственный голос. Сиплый, словно он и правда пел целую вечность, и до отвращения дребезжащий. Зато ему удалось наконец совладать с телом и открыть глаза.
— Там, откуда нам стоит побыстрее выбираться.
Глаза не сразу привыкли к темноте. Когда цветные пятна перестали застилать взор, Алва увидел вовсе не двор с неработающим фонтаном, а какой-то закуток. Они сидели в глубокой оконной нише в полутьме и относительной безопасности. Шторы были задернуты и даже если мимо прошел бы стражник, скорее всего не обратил бы на них внимания. Валентин удачно выбрал место.
Но возник другой вопрос, а как Алва тут оказался? Выходит что? Валентин нарушил приказ и допёр его на себе сюда. Наверняка, на одном упрямстве. С такой ношей особо не походишь. К тому же его могли заметить гораздо быстрее, чем вздумай он возвращаться один.
Вместе с осознанием пришла злость. И та словно придала Алве сил. Он выпрямился.
— Я же приказал вам уходить, — прошипел Алва.
— А я и ушел. Вы не приказывали, чтобы я делал это без вас, — огрызнулся Валентин. Точнее слова это подразумевали, но голос звучал привычно спокойно. Нет, ну каков Зараза!
А ведь он рисковал. Абсолют, или что бы там ни следило за исполнением клятв, которые эории давали на Крови, мог посчитать иначе. Но Валентин сделал ставку на точное следование формулировкам приказа, и не прогадал.
Разумеется, Алва выяснил в разговоре с кардиналом Левием обстоятельства, при которых Валентину пришлось принести присягу. Слишком уклончиво прозвучал его ответ, данный в памятном переулке в Олларии, чтобы не разобраться, в чём там дело. А выяснив, Алва понял, что со своим предупреждением опоздал. Валентин уже поклялся Кровью. Просто не Альдо, который мнил себя Раканом, но им не был, а ему — Алве. И недавно отдавая приказ Валентину, он это учёл. Но не учёл, что тот не просто так получил своё прозвище.
Злость, как пришла, так и ушла. Лучше надо было подбирать слова с таким, как бригадир Зараза.
К тому же, грех было жаловаться. Кто знает, что было бы, оставь его Валентин.
Ли рассказывал, что после того, как завернул снежный табун в нужную сторону и вернулся, едва не свалился с лошади. Похоже, Алве тоже требовалось время, чтобы окончательно прийти в себя. Но можно было рассчитывать, что не слишком много. А пока стоило узнать, что же он пропустил.
— Что произошло после того, как я приложил руки к камню?
— Сначала — ничего. — Валентин похоже убедился, что руки, которые Алва так и не отнял, удалось согреть, и принялся осторожно надевать на них перчатки. Надо же, не потерял ни их, ни веера! — По правде говоря, долгое время ничего не происходило. Потом пошла кровь, но вы продолжали стоять. Я попробовал вас позвать, но вы не отзывались.
— И тогда вы воспользовались ройей?
— Она почернела.
— Так и должно быть. Владейте, этот камень гораздо более редкий, чем алые ройи.
— Не в моих правилах забирать обратно раз отданное.
Алва чуть было не рассмеялся.
— Говорите так, будто это подарок, а не средство. Ладно, это решим позже. Дальше что?
— Дальше я услышал приближение стражи и помог нам скрыть своё присутствие.
Алва восхищенно цокнул языком. Какой из Валентина мог бы получиться дипломат! Надо же, “помог им скрыться”, а не взвалил на спину, как мешок с картошкой, и перетащил в ближайший тёмный угол!
Отобрав у Валентина руку, Алва сам надел оставшуюся перчатку. Порез уже не кровоточил.
Валентин понятливо принялся приводить и себя в порядок. Если им удастся вернуться не пойманными, им ещё предстояло идти через общие залы. Допустимо, чтобы вид был слегка взлохмаченный, но не откровенно непотребный. Над излишней привязанностью супруга к супруге посмеются и забудут, другое дело — если кто-то из бесноватых заподозрит неладное или, и того хуже, приметит кровь.
— Я посчитал нужным убраться из дворика поближе к гостевым комнатам. Добрался сюда и решил дождаться, когда вы придёте в себя. Дальше стража попадается чаще.
— А если бы не очнулся? — сощурился Алва.
— Тогда бы попробовал добраться с вами. Вы в состоянии идти?
— Какая разница? Надо значит пойду.
Несмотря на более резкий, чем он намеревался, тон, Алва принял предложенную Валентином для опоры руку. Пока лишней она всё ещё не была.
Они покинули послужившую им убежищем нишу и направились по коридору. Наконец, Алва смог сообразить, где именно они застряли. Валентин умудрился преодолеть немаленький отрезок пути назад. И это с бессознательным телом на руках.
Изумительный упрямец.
Теперь понятно, почему вид он имел непривычно всклоченный.
Хотелось одновременно ругаться, кусаться и восхищаться. Интересно, Старику хотелось того же, когда он сталкивался с очередным фортелем своего оруженосца?
Несмотря на то, что им стоило поторопиться с возвращением, они не спешили, и пару раз это спасло их от немедленного разоблачения. Наконец, они добрались до гостевого крыла.
Видимо, посчитав, что им и без того чересчур везло, судьба-мерзавка тут же подкинула неприятность.
Откуда совсем не ждали вывернули двое стражников. В темноте коридора они ещё не видели нарушителей, но шаг-другой и точно заметят. И как назло спрятаться было абсолютно негде. Алва решил, вдвоём они с ними справятся. Главное, чтобы те не успели поднять тревогу. Но Валентин решил иначе.
Он дёрнул Алву за талию к себе, увлек к незашторенному окну в нишу, нырнул под вуаль и впился в губы. Хватка на талии стала жесткой, будто Валентин опасался, что Алва начнет отбиваться.
Алва бы и начал, если бы не обстоятельства. Сначала — он оторопел от возмутительной наглости, потом — сам ответил, сообразив, на что рассчитывал Валентин.
— Ох ё… Ну что арестуем?
— Ага, а потом как в прошлый раз — получим за то, что помешали. Ты как хочешь, а я пошел.
Один стражник удалился, второй — чуть задержался (засмотрелся, что ли?), но, видимо, не пожелал получать тумаки ещё и от напарника и заспешил за ним.
Целоваться они перестали, как по команде. Валентин медленно разжал хватку, словно опасался, что Алва не сможет удержать себя в руках.
— Вы убьёте меня за вашу поруганную честь на обратном пути в Талиг, а сейчас предлагаю поспешить, — выдохнул он.
Прелестно!
Зараза и первостепенный наглец.
Но каков! Ни в чем не раскаивается, но готов нести ответственность за содеянное.
Способ спасти жизнь Валентин выбрал небанальный, но лучше, чем тот, что мог предложить Алва. За такое не казнят. К тому же, целовался Валентин весьма недурно. Захватывающе.
— На обратном пути в Талиг нам непременно надо будет выпить, Валентин. — В ответ на подозрительный взгляд Алва усмехнулся: — И будем считать брудершафт состоявшимся. А сейчас — поспешим.
Остаток пути не принес иных сложностей, а вот к комнате отдыха подходили с опаской. Вдруг их искали? Всё же они отсутствовали гораздо дольше, чем предполагали.
Похоже бесноватость, что в Эйнрехте, что в Олларии шла рука об руку не только с агрессией, но и с ленью. Зачем лишний раз напрягаться?.. И так сойдет.
В общий зал супружеская пара вернулась чинно. И как они и предполагали, на их возвращение почти никто не обратил внимания, а те, кто всё же заметил — просто зубоскалили о простых нравах провинциальных дворян.
Помелькав недолго среди знати, они сместились к выходу и, улучив момент, выскользнули из зала. Осталось совсем ничего — дождаться, когда подадут карету, и выбраться из Липового парка.
Алва уже заметил приближающуюся карету, когда внезапно их нагнала стража и попросила задержаться. Наверняка — вежливо только пока.
— В чём дело? Почему вы нас задерживаете? — спросил Валентин и чуть сместился в сторону. Алва не мог сказать, специально у него это вышло или случайно, но весьма удобно для того, чтобы Алва смог напасть на ближайшего стражника.
— Обождите, сударь.
Алва напрягся, готовясь к рывку. Нет, он не думал, что им удастся выбраться из окружения, но живыми попасть в руки к бесноватым было гораздо хуже, чем прихвостням Люры. Те просто бы убили, когда бы смогли. Но регента Талига и его офицера ждала участь похуже банальной смерти. В жестком корсете и в юбке особо не нафинтишь, но это вовсе и не значило, что совсем ничего сделать было нельзя.
Валентин тоже понимал расклад, в котором они оказались. Он едва заметно напрягся. Похоже, тоже готовился продать жизнь подороже?
Карета остановилась, маня недостижимой свободой.
— Подождите! Подождите! Как хорошо, что Ланг успел вас остановить! — По лестнице скатился дрикс, замер напротив Валентина, перевёл дух и укоряюще продолжил: — Ну, что же вы не подошли ко мне, прежде чем собрались уезжать?
— Простите… — проявил растерянность Валентин. — Но…
— Его светлость же обещал выдать вам пропуск во дворец. Вам следовало обратиться ко мне — его секретарю. Вот, прошу. Его светлость будет ждать вас через три дня в полдень. Не опаздывайте на аудиенцию.
— О! — воспрял Валентин и с должным восторгом принял бумагу из рук секретаря. — Благодарю вас.
Взаимные расшаркивания заняли ещё минут десять, а потом офицеру Лангу явно надоело слушать хвалебные оды друг другу, и он грубовато откашлялся, напоминая о своём присутствии. Судя по выдающимся носам, секретарь был младшим братом капитана стражников и намёк старшего понял правильно. Быстренько завершив очередной раунд словесных кружев, их наконец-то отпустили.
В напряженном молчании карета проехала насквозь Липовый парк и наконец запетляла по улицам Эйнрехта. Ночь скрадывала некоторую потрепанность города. Оллария выглядела хуже, но ей было простительно. Она натерпелась ещё при узурпаторе, который умудрился просидеть на троне дольше Фридриха с Гудрун. В Эйнрехте погромы закончились довольно быстро. И город приспособился к новым реалиям. И им тоже стоило. По крайней мере, на эту ночь.
До утра ворота Эйнрехта заперты. Если люди Фельсенбурга не оплошают, то они смогут сменить выходные платья на простые, скоротают ночь, возможно, даже подкрепятся, и с первыми петухами уберутся верхами из славного города дриксов.
До сих пор не верилось, что отдающий безумием план Валентина сработал. Более того, они почти выбрались. Алва не спешил праздновать победу, но и не мог перестать улыбаться.
Казалось, с реки подул свежий ветер.
Карета остановилась.
— Приехали, — сообщил кучер, спрыгнул с облучка и распахнул перед ними дверь. — Ваше благородие, дозвольте проводить.
Валентин вышел из кареты первым и подал руку даме. Правильно, роли необходимо было отыгрывать до конца. Было бы досадно ошибиться в самом конце и проиграть.
Постоялый двор был под стать положению и возможностям провинциальных дворян. Они прошли внутрь, их уже ждали и комната тоже была готова заранее.
Служка сообщил, что вскоре принесут ужин и лохань тоже будет готова, и убежал, прикрыв за собой дверь.
Выждав немного времени, Валентин подошел к Алве, устроившемуся у окна. Здесь их едва ли смог бы кто подслушать, даже возникни у кого чрезмерное любопытство.
— Вы добились того, что хотели? — тихо спросил Валентин и подал Алве бокал с вином. Простой алатский хрусталь приятно лег в ладонь.
Алва пригубил вина. Не лучшее кэналлийское (и, наверняка, контрабадное), но сойдет. Пить любимую дриксами можжевеловую настойку настроения не было.
— Пожалуй. — Алва покачал бокалом, а потом с интересом посмотрел на Валентина поверх стекла. — Вы ни разу не спросили, зачем мне всё это понадобилось, неужели неинтересно?
— Нетрудно догадаться. Как вы мне однажды сказали: не оглядываясь, тащите всех через Излом. Этого вполне довольно, чтобы стать одним из тех, кого тащить не пришлось.
В комнату постучали, и Валентин разрешил войти. Пара служек принесли пусть и не слишком разнообразный, но зато щедрый ужин.
— Валентин, — окликнул Алва того, — теперь всё наладится. Разве вы не чувствуете? Ветер переменился.
Валентин явно ничего такого пока не ощущал, а Алва, пожалуй, никак лучше объяснить не мог. Он не чувствовал, знал — всё было сделано правильно. Маяк светил так ярко, что скверне придётся скукожиться, спрятаться в самые темные и дальние щели. Возможно, ещё лет на четыреста. Люди очнутся от нашедшего на многих безумия. Никакое влияние зелени не извинит совершённые преступления, за них — придется ответить. Но зараза точно перестанет кочевать от человека к человеку, превращая тех, в ком может укрепиться, в бесноватых тварей.
Они вернуться в Талиг. И кто-нибудь — скорее всего Райнштайнер — устроит им всем допрос с пристрастием, а потом со всей своей бергерской педантичностью и целеустремленностью составит самую полную опись того, до чего они додумались, что и как смогли сделать и какой результат из всего этого вышел.
Необходимо позаботиться, чтобы этот талмуд оказался не в единственном экземпляре, и быть может тогда, когда никого из них давно не станет, шар Судеб не сможет даже как следует разогнаться.
Но всё это будет потом, пока перед Алвой стояла гораздо более насущная задача.
— Ну раз пока не чувствуете, поверьте на слово. И, Валентин, помогите мне избавиться от корсета. Ещё немного в этом пыточном инструменте, и я пожалею, что вы вернули меня из Заката!