Work Text:
— Простите, простите… — дрожащими губами бормочет Дунк, пытаясь уцепиться пальцами за глухую, холодную броню на груди Лионеля.
Ухватить его. Задержать хоть на немного. Ничего не получается…
— Какая… — с трудом выговаривает Лионель. Дунк видит только одним глазом; ко второму, заплывшему, Лионель тянет руку и невесомо касается подушечками пальцев. — Какая… растрата такой красоты, — и смотрит так печально, будто изувеченное лицо какого-то межевого рыцаря стóит хоть крупицы той боли, что испытывает он сам.
Испытывает, и все-таки улыбается, кривя ехидным ртом. Вихрь все еще смеющийся. И смеющийся прямо смерти в лицо.
Дунку хочется попросить его — нет, умолять — вести себя хоть немного почтительнее, может быть, в таком случае, Неведомый пощадит его. Вернет снова теплоту его задеревеневшим пальцам, ясность взору… Лионель смотрит в сторону его лица, завороженно, как и прежде, но Дунк знает, что тот уже ничего не может видеть.
— Ваш мейстер… — Дунк сглатывает слезы. Никогда раньше ему не приходилось прерывать свои слова из-за горестных рыданий, рвущихся наружу, никогда прежде его голос не ломался вот так. Но что-то остается неизменным: как и на прочих непредвиденных поминках, совершенно не находится слов. — Он сейчас будет. Мы послали…
— О, — иронично вздыхает Лионель, — этот колдун ни черта не смыслит в таких ранах… А какая там рана? — вдруг спрашивает. — Большая, да? Мозги видно?
Дунк окончательно лишается речи.
Он косится на свои окровавленные пальцы, придерживающие чужой затылок, и сглатывает ком. Врать нет сил, произносить правду — тоже. Но не будет обманом, если скажет самому себе, что пробитую булавой голову Лионеля он полностью и не видел. Не успел попросту: едва у того подкосились ноги, Дунк подхватил его и на землю они сели уже вместе.
Но мокрые, склизкие, красные от крови пальцы все Дунку говорили вместо глаз. Он молчит; только лишь убирает с чужого лба налипшие кудри, и послушно замирает, когда Лионель придерживает его запястье и слабо трется щекой о ладонь.
— О, мой рыцарь, — усмехается Лионель, как будто уже вовсе не здесь, не с ним, бредит, — не по тому ты слезы льешь… — Дунк громко шмыгает носом. — Я слышу приближающиеся раскаты грома… дождь сыпет… спокойно, как дома. А ты слышишь?
Дунк растерянно моргает, думает, может, пропустил надвигающуюся бурю. Вполне возможно, он ведь, кроме чужого дыхания и булькающего смеха, ничего больше не слышит. Ни затихающего гомона толпы, ни шума шипящей после бойни земли, ни возни и растерянных вздохов вокруг.
Дунк коротко осматривается, но никаких звуков «дома» не слышит. Но снова это ощущение беспомощности и тяжести чужого тела на руках возвращает его в прошлое. Там нет никакого покоя и умиротворения, которые сахарной маской застывают на лице Смеющегося Вихря.
— Простите, — голос Дунка глухой и глубокий, забитый слезами и кровью, булькающей в глотке. Но кровь в горле Лионеля скоро лишит его возможности дышать — и это не идет ни в какое сравнение.
— В порядке ли твой дорогой принц?
— Мгм, — Дунк мычит и тут же давится, но сдерживает кашель. Сдерживает любое движение, которое может потревожить покой Лионеля, заставить его тело заныть, когда то почти смирилось с повсеместно расползающейся болью и онемело.
Лионель усмехается.
— Герой этого дня. Как и любого другого…
— Вы… — Дунк с трудом выталкивает слова. И наконец смаргивает последние слезы, думая, что для рыцаря достаточно рыданий, еще немного — и засмеют. Но сложно бороться со стискивающим горло и режущим глаза отчаянием… Дунк слабый. — Вы мой герой, сир.
Лионель смотрит в сторону его лица, комично округляя глаза. То ли удивляется произнесенным словам, то ли уже не узнает его, Дунка… слышит какой-то чужой голос, принимает за приветствие Неведомого.
— Хорошо, если так… А поехал бы со мной, если б позвал?
— Поехал бы. — Дунк отвечает незамедлительно. Только теперь становится предельно ясно, что всего времени мира у него нет. И никогда не было. Но Дунк, темный, как погреб, конечно, не понимал.
— Поехал бы… — повторяет Лионель, смакую на языке его ответ.
Может быть, это не совсем правда. Может, Дунку так кажется лишь сейчас, в этот самый момент, когда он готов на все, лишь бы… Но Дунк уже достаточно заврался, так что еще одна полуправда, способная вырвать из плотно сомкнутой дымки смерти последнюю довольную улыбку Лионеля, ничего не изменит.
Вдруг тот хмурится, будто силясь что-то вспомнить, а потом мечтательно выдыхает:
— Дункан Высокий… Славное имя для славного рыцаря. Не подведи. — И откуда-то находит силы, чтобы дотянуться до плеча Дунка — на ощупь. — Мы ведь за тебя сражались.
Дунк снова сжимает губы, чтобы сдержать слезы. Но скоро начинает сбивчиво лепетать — изо рта уродливо вырываются брызги слюны, окрашенной в алый.
— Мейстер… ваш мейстер уже… простите…
— Да заканчивай ты, — Лионель сердится. — Это был мой выбор, я знал, на что шел. Не мог пропустить такое событие. И тебя… Хорошо, что не пропустил. Тебя… Дункан Высокий. Славное имя для славного рыцаря. Хороший бой вышел… за хорошего человека… — пока Дунк смотрит вперед, в просвет арки, надеясь увидеть желанный силуэт, Лионель заканчивает: — не жалко и жизнь отдать. Пошли все вон…
Лионель бросает сердито, но рядом с ними — лишь стоящий поодаль Реймун, который нервно перебирает ногами и смотрит вдаль, надеясь заранее заметить долгожданного мейстера и сообщить радостную новость.
— Не нужно отдавать жизнь за меня, сир. Это ведь так легко… Слишком легко для вас.
— О нет, — посмеивается Лионель, и улыбка ломается от едва выносимой боли, которой стискивает его грудную клетку и череп. — Мне совсем не легко, Дунк. Знать, что не смогу увидеть, каким великим воином станет тот, кто однажды зашел в мой шатер… И как бы ты ни прятался, все равно тебя заметил. Зоркий глаз. Что ты там сказал?.. — теперь смех его делается таким легким, как пушинка, свободным, будто вырывается в последний полет. Прочь от тисков смерти.
Вихрь все еще смеющийся.
— «Поужинать», сир, — вместе с этими словами из Дунка словно тоже выходит вся усталость. Он кривит губы в улыбке. — Я сказал, что пришел поужинать.
— Да, точно. — Взгляд Лионеля уже очень далеко, размытый, заволоченный. Лицо обращено к холодному камню потолка. — Так и сказал. Прямо в лицо лорду с короной из оленьих рогов. Причмокивая тарталеткой… Удивительный ты человек, сир Дункан. Поэтому… — слабым движением онемевшего пальца Лионель подзывает его. Дункан наклоняется к его рту, слышит неразборчивый шепот, поворачивает уже ухо. — …обязую тебя быть храбрым. Именем Отца обязую тебя быть справедливым. Именем Матери… — Лионель закашливается, но с упорством продолжает, смазанным движением касаясь то одного, то другого плеча Дунка, как мечом: — Именем Матери обязую тебя защищать невинных. Встань же, мой рыцарь… И больше не сутулься.
— Не буду, сир. — Дунк упрямо и долго машет головой, хотя его не видят. Только если Реймун поглядывает периодически своим тоскливым взглядом; они оба знают, что не дождутся. — Простите, Лионель…
Дунк прислоняется губами ко лбу Лионеля. Мокрыми, грязными губами — и холодным носом. Тот щекочут завитки кудрей. По коже проходится легкий ветерок дыхания, совсем рядом. Пока рука бессильно скользит вниз, ногти глухо перебирают по звеньям кольчуги,
Так звучит и тихий смех Лионеля.
Вихрь смеется в последний раз.
И эти искрящиеся звуки стремительно уносятся к небу, пробивая потолок, и больше никогда не повторяются... Здесь, с ним внизу. Теперь им — резвиться в кронах деревьев, сновать меж травостоя и играючи сыпаться с небес колючей моросью.