Archive of Our Own

Джейс покрылся испариной, часто дышал и будто не мог пошевелиться, глухо мыча от страха. Четвертая слеза прокатилась по смуглой щеке. Виктор бил его по щекам, что-то кричал и не мог докричаться. Он сидел на его животе так уже несколько минут, предпринимая неудачные попытки.

— Джейс! Джейс, проснись! Жанна, молю тебя, — он погладил его лоб, отвел растрепанные волосы в сторону. Джейс открывает глаза. Резко, озаряя золотым взглядом.

— Виктор? Э-э, а…

— Джейс! — акцент, смешной и нежный, заземлил его. Дыхание перестало быть таким сбитым. Виктор лег. Прям на ноги Джейсу. И где-то у начала поясницы ощутил знакомый комок, который сразу же опадает, стоит Джейсу осмотреть Виктора. Это не утренняя эрекция. Все прояснилось. Неоном ламп. Чужой постелью. Смятыми простынями. Следами на коже. Пьяным смехом. — А, понятно. Спасибо, — сарказм острой песчинкой застрял в горле, — Джейс.

Он встал и вышел из их спальни. Пускай сам разбирается со своим стояком, если уж такой, такой… Виктор открывает холодильник и думает, как было бы злорадно приготовить на двоих, но съесть все одному.

Жаль, что даже со здоровьем, что стремительно улучшается – к сожалению Талиса, как выяснилось – столько еды все еще много. А еще он не спец в готовке. Времени учиться таким вещам у него чисто стратегически не было. Тогда не было. А сейчас и дышится легче и даже поется. А Джейсу это никогда и не надо было оказывается.

Драный… Виктор выбивает из себя это слово ладонью по столешнице. Что-то смутно подсказывало, что невозможно встречать таких нелюдей каждый раз, и такие особи пусть и гадость, но редкостная. Виктор знал. Он ученый, а это задачка на вероятность. И даже если так, на этот раз вещи ему собирать не надо. Квартира его.

Мясо, овощи, сковорода, огонь и масло. Через 30 минут подходит Джейс. Виктор ничего ему не говорит, доедая единственную порцию. Он просто моет посуду после себя и уходит на диван в гостиной “почитать книжку”, чтобы невзначай там уснуть.

***

Утро. Его тормошит Джейс. Спина болит.

— Виктор, что с тобой? — Джейс присаживается к нему сразу, как освобождается место.

— Со мной все распрекрасно, к твоему, — Виктор встает, отмахиваясь от рук. Болезненный стон пережевывается между зубов, — сведению.

Он поднимает книгу – второсортный детектив с инвалидом-колясочником и его другом, из которого как автор не старался, получается очень жалостливый сученыш. Что же, Джейс хотя бы не такой. Он хуже.

— Но, Виктор…

— Я в ванную, иди на работу.

— Сегодня выходной…

— Найди другую работу.

Виктор мог поклясться, что слышал это идиотско-романтичное “Но моя другая работа – это любить тебя”. Но как-то шум воды оказался значимее.

Плаксивая наивность била в голову. Джейс не такой. Не такой. Совершенно. Он извращен, но не так. Не так, чтобы делать другому человеку больно. На это другая его грань фыркнула.

“Ну так и тот парень не хотел причинить тебе боль. Он просто не воспринимал твою субъектность. Ты был предметом. А предметам боль причинить НЕ-ВОЗ-МОЖ-НО”.

Он долго лил холодную воду на тела, пока не понял, что он так-то не обратил внимания, помылся Джейс или нет.

— Мне неловко об этом говорить. Об этом сне.

А это даже с точки зрения соседа по квартире невежливо: занимать единственную ванну. Пришлось вылезать. Счет они на этот раз поделят пополам.

Джейса не было. Виктор сел. Приметил, что до сих пор хромает.

— Ну, что делать, сынок. Даже не знаю. Ты у него спросил хоть из-за чего?

Он боится опираться на вылеченную ногу. Ну, хоть с отравлением легких такого не возникло и он сразу задышал полной грудью.

— От него не дождешься, мам.

Да-а… Здоровье, арест Джинкс, принятие акта о независимости Зауна. И сверху взаимная любовь. Что же, это было слишком много.

— М… Смотри, как мы поступим…

Мозг Виктора плыл, когда он крутил все их моменты вместе: массажи от Джейса, поцелуи и подарки от Джейса, походы в магазины. Знакомство с очаровательной матерью Джейса – Хименой Талис. Знакомство с… двоюродным братом Виктора. Мигель оказался самым живучим из всей его родословной, выбрав удивительно короткий путь – в бордель. Что же, Виктор мог бы также. Если бы не здоровье и один крайне неприятный опыт, который повторился с Талисом.

И все опять закручивается чудны́ми спиралями вокруг Джейса, сбивает с толку и режет сердце.

Кони ржут за его окнами и он, накручивая прядь волос на палец, как-то удрученно понимает, что сегодня никакого парада тщеславия у пилтоверцев нет, по крайней мере не на его улицах.

Ключ проворачивается. Дверь открывается. Закрывается. Джейс врывается запахом горького шоколада и каких-то своих дорогих духов. Привычный запах вызывает трепет во всем его теле. Но Виктор корчит морду.

— Виктор! — громко и четко. Ораторское мастерство Джейс освоил уже после того, как подал в отставку из политики. Букет цветов, костюм поприличней, на размер меньше. Джейс был дома.

Виктор на его фоне, в своих потрепанных шмотках, выглядел неважно. Поэтому на откровенное пижонство Талиса лишь фыркнул.

— Я хочу тебе признаться.

— Не волнуйся, я уже понял, что ты – фетишист.

Неловкая тишина.

— Извини, кто я?

— Фетишист. Это люди, которые любят всякое в сексуальном плане. Как ты, например, — Виктор был прямолинеен. Джейс его за это уважал.

Но не сейчас. Мозг пытался сообразить какую-нибудь правдоподобную логическую цепочку, ломался, перезагружался и повторял. Янтарный взгляд тем временем становился все острее, мелькая искрами злости. Он уйдет. Убежит. Это плохо. Еще хуже то, что Джейс не будет его останавливать. Не потому что он правда такой – фетишист. А потому что Виктор со своей стороны будет прав, пока не узнает сторону Джейса. Он вдыхает, садится к нему. Думает обнять, но… не сейчас.

— Виктор. Что-то не так из-за моего сна, верно? — глупо звучит. Дальше должна быть фраза “я буду контролировать свои сны, обещаю”? Если бы. А в таком не то чтобы стыдно признаваться…

— Да. Я все понял, можешь не оправдыва…

— Виктор! Мне приснился эээ… Как я с Мигелем, и ты с Мигелем и Мигель с нами и…

Дыхание сбивается, тяжесть в легких горячит изнутри, сбивает с мысли. Виктор хмурится, осознавая. Ладони леденеют. Виктор поджимает губы.

Две пары глаз – голубые и желтые. Незнакомые и знакомые. Черты лица. У него мягкие, почти детские и нежные, но они становятся хищническими почти сразу, из-за улыбки, вызывающей то ли трепет, то ли отвращение. У Виктора привычно острые, что смягчаются в улыбке, в возбуждении, что оседает пленкой на глазах, нежной поволокой, что туманит зрение.

Такие разные, но такие похожие. Ублажают друг друга, с такой выверенной точностью, с таким интересом, с таким почетом, словно это не пошлое слияние тел, а традиция.

И Джейс смотрит за ними. Тянется к Виктору, конечно. Но сон напоминает, что он сон и никакого контроля Джейс здесь не имеет. И вот он уже между двух одинаково горячих тел, что трепетно лижут, царапают его тело. Рассматривают. Виктор непривычно игривый, выгибается перед ним как только можно, трется об него, хихикает. Джейс чувствует страх. Хочется кричать. Мигель и того пуще. Мурлычет, гладит себя руками Джейса, отталкивает Виктора.

И ванильные фразы из какого-то редкостно-идиотского журнала про то, как Джейса хотят, что он король секса, что он их папочка и чтобы он их наказал. В груди словно сдирало кожу нещадно, мозг пытался вырулить из этой ситуации, Джейс пытался что-то сказать, смотря на себя там, во сне, тающего под ладонями Мигеля, получающего удовольствие от их лобызаний с Виктором. То, что они двоюродные братья, Джейса уже не коробило – на это просто не хватало эмоций, полного осознания своих моральных ориентиров там, за пределами этой кровати.

Анальный секс, оральный, двойное проникновение – все это описывать не хочется. Это отвратно. Это издевательство. Джейс бы не стал тянуть Виктора за волосы. Не стал бы брать его одновременно с Мигелем. И Мигеля бы не стал. Он бы вообще не взял его в кровать Виктора. Это священное место. Место, где ласка никогда не соперничала с интимностью, а танцевала с ней, накручивая круги. Не всегда искусно. Не всегда так, как хотелось. Но всегда танцевала, не разъединяя метаморфозных рук. А здесь Виктор плачет от боли, просит прекратить.

Он проснулся.

Виктор перед его глазами. Он не плачет. Спокойствие медленным огоньком распаляется по всему телу. Тепло. Виктору хорошо, пусть ему и больших усилий стоило его разбудить: у него красные ладони – наверняка чешутся из-за раздражения. Но он здоров, ему не больно.

Так это было. И сейчас перед ним снова Виктор, но уже обозленный, готовый и выгнать, и сам уйти. Джейс вдыхает спешно, давится. Во рту пересохло. Говорить сложно. Больно. Как Виктору было больно в его сне. Горло сдавливает. Голова кружится. Его сейчас стошнит. Точно стошнит. Стопроцентно.

— И там… Слушай. Тебе было неприятно и, — говорить тяжело. Джейс чувствует, что задыхается. В Викторе проскальзывает какое-то понимание, которое он стремится задушить в себе. Всхлип, такой дурацкий и неуместный, жалобный и горький. Виктор смотрит перед собой. Джейсу перед собой почти видно. Он щурится. — Прости, я… Я… не прав.

Теплая ладонь на спине маленькая, не его. Она прижимает к себе ближе. Джейс зачем-то снова вспоминает этот сон. Пошлый, отвратный, больной. Как Виктор в его глазах. Виктор, забивший болт на свои обиды, успокаивает его. Не из жалости. Он так не умеет. Из любви. У Виктора мягкий и теплый свитер. Он вчера ушел на диван без ничего, потому что решил, что его оскорбили, что его не уважают и не ценят.

Наверно, Джейс и вправду мудак, раз за семь лет он не доказал обратного, не убедил его в искренности своих чувств, не позволил поверить в это железобетонно и прочно. Наверно, Виктор и сейчас испытывает к нему отвращение. И гладит его через силу. Терпит.

— Джейс.

Он отзывается. Мокрыми глазами, красным лицом. Он готов позволить Виктору уйти. Но не готов отпускать.

— Прости меня. Я был… Предвзят и не прав в силу своей психической травмы, — слова не проговариваются. Они чеканятся. Джейс, кажется, даже видит, как картинки у Виктора сменяются одна за другой. Только какие… — Я думал, это как-то связано с моей болезнью… Ну как связано, просто… — Виктор вдыхает, откидывается на подлокотник. — Мой первый опыт был с человеком, который принадлежал к субкультуре основанной на-а… влечении к инвалидам. Это… Это было неправильно. Не спрашивай меня ни…

— Виктор. Я. Люблю. Тебя. Таким. Какой. Ты. Есть. Какой ты будешь. Каким ты был. Люблю. Все равно. И… Прости меня тоже.

Виктор делается весь какой-то необычно нежный. Улыбка, черт ее дери, улыбка. Самое важное в человеке.

Самое любимое в Викторе.