Work Text:
«Зло… приключается
Им по их собственной воле, и сами себя по безумству
В бездну несчастий ввергают они...»
Гомер «Одиссея», песнь 1.
1
Великий Магистр Ордена Водяной Вороны многое растерял по пути к теперешнему могуществу. Например, умение удивляться и чувствовать страх. Их место занял весёлый азарт, который иногда называют ещё злым. Для Лойсо Пондохвы он оставался только весёлым. Что такое «зло», он никогда не понимал по-настоящему. Стоять на краю бездны, в которую он мог в любой момент обрушить ВСЁ, просто весело.
Лойсо не был опытным сновидцем. Сон о вороне на мосту напрочь отбил у него желание когда-нибудь глубже входить в сонное пространство. С тех пор он почти никогда не видел снов. Не колдовал для этого специально, просто не хотел. Этого обычно оказывалось достаточно во всех случаях.
Засыпал он всегда один, с кем бы ни ложился, так повелось много лет назад. Вот и сегодня Великий Магистр в блаженном одиночестве вытянулся на постели и нырнул в сон, как будто проснулся в незнакомом смутном городе, почему-то расположенном прямо в горах. Улицы то круто ныряли вниз, в какое-то неопределённое туманное пространство, то чуть ли не отвесно вели вверх, к вершинам, скрытым в плотной шевелящейся дымке. Местным жителям, наверное, непросто, тем более ступенек нигде не было видно, но тем полупризрачным существам, что негусто населяли город, это вряд ли могло доставить неудобство.
Впрочем, они мало интересовали Лойсо Пондохву. Его полностью охватило незнакомое, но безошибочное ощущение, что именно здесь, совсем рядом, находится тот, кто знает разгадку старого сна о вороне. Уже давно пришлось неохотно признать, что сам он не может ни понять смысла и цели этого наведённого сна, ни забыть его. Однако именно эта дохлятина и определила его дальнейшую жизнь, втянула в себя всё, что было интересного и весёлого, свела всю жизнь, которая столько всего обещала и несомненно дала бы, к бессмысленному перекладыванию с места на место непонятной полудохлой вороны.
Лойсо Пондохва не обладал даром предвидения, но интуицию в себе развил, пришлось при такой-то жизни, когда тебя окружают могущественные хитрые враги. Сейчас ему показалось, что раньше он не мог найти ответа потому, что этого города в горах раньше не было, он только-только появился, и то не до конца. Сейчас же должно открыться если не всё об этом сне, то определённо что-то важное. Это (или этот) здесь, совсем недалеко.
Лойсо спустился по первой попавшейся под ноги крутой тропинке к небольшой площади и свернул на северо-запад. Впрочем, в настолько недоосуществлённом месте нельзя судить о направлении с уверенностью.
Всё верно: вот он, сидит на высоком стуле, похожем на барный, около каких-то ступенек, ведущих в туман. Внешность вполне человеческая, располагающая: немолодой темноволосый джентльмен с изящной законченностью движений и усмешливым взглядом.
– Хорошая ночь, сэр Пондохва! Похоже, что я вижу вас, как наяву. Кофе угостить, к сожалению, не могу: как видите, мой трактир ещё не появился. Это, конечно, не препятствие, но суетиться мне не хочется.
Незнакомец, принявший такой обыденный уютный облик и толковавший о каком-то трактире, был сгустком невероятной силы, даже не древней, а какой-то предвечной. Лойсо неприятно царапнуло ощущение собственной ограниченности: в силу своей природы он не мог постигнуть её. Не вмещалась.
Незнакомец молчал, не проявляя инициативы к общению. Вопросов у Лойсо было не так уж много, но первый, конечно, тот самый:
– Это был ваш сон?
– Прошу прощения, сэр Пондохва, но это был ваш сон, – снисходительный небрежный тон, выбранный незнакомцем, не остановил Лойсо. Да, его возраст – тысяча с небольшим лет, наверняка был для незнакомца младенчеством. Но Лойсо всё же нетерпеливо поморщился:
– Вы ведь поняли. Но если вам так угодно: это вы наслали мне сон о вороне на мосту?
Незнакомец охотно отозвался:
– Скажем так: при моём участии. Результат оказался, честно говоря, ожидаемым, во всяком случае, мной, но всё же разочаровал. Вот так хочешь показать способному молодому человеку, что Мир совершенно ужасен и в то же время невыразимо прекрасен, а он делает для себя такие выводы. Вы выбрали разрушение. Что же, это необходимый элемент мироустройства. Но только один из пусть и немногих, но тоже вполне доступных человеку вашего масштаба. Вы пренебрегли остальным и почувствовали родство с этим. Ваше право и ваш выбор. Однако, сэр Пондохва, при всём своём безусловном могуществе всё же не вы решаете, чему продолжаться, а чему исчезнуть. Впрочем, и не я, разумеется. Сражаться с судьбой бессмысленно для всех, кроме Вершителей, а я не любитель совершать бессмысленные поступки.
Вот как?
– Но я уничтожил Кеттари!
Усмешливо:
– Неужели?
А если применить привычный зеркальный приём?
Короткий незлой смешок в ответ:
– Да не трудитесь вы так, сэр Пондохва. Отзеркалить вам удастся не меня, а только это, – небрежный жест по-женски изящной белой руки по направлению к груди. И со вздохом: – Ведь когда этот сон кончился, вы больше не могли видеть ничего, кроме вороны?
Странно! Незнакомец, вроде, хорошо осведомлён о его жизни? Может, он просто неточно сформулировал?
– Почему же? Видел многое…
И тут Лойсо Пондохва замолчал, потому что понял: формулировка точная. Всё, что он видел потом, после того сна, по сути было только омерзительной дохлой вороной.
Незнакомец кивнул:
– Пожалуй, теперь поздно что-либо менять, но всё же позвольте дать вам ещё одну, последнюю подсказку. Точнее, не подсказку, а предупреждение.
Пауза. Слова вырвались сами, привычно порывисто, хотя ещё до первой фразы стало понятно, что этому ничего объяснять не надо:
– Но Мир бессмысленно длить. Он уже изжил себя. Его практически не существует. Равновесие было нарушено необратимо, и он сам движется к своему концу. Там не за что держаться и нечем дорожить. Этот Мир – только пустая мёртвая сфера, насаженная на стержень, на сердцевину, которая почти исчерпала свою силу. Сейчас я только наблюдаю, что же именно ведёт его к окончательному развалу, тем более, осталось недолго. Пока похоже на то, что Мир вот-вот угробят сами ничтожества, его населяющие. Великие замыслы губят не великие злодеи, а серые посредственности.
– А себя вы, конечно, мните великим злодеем? Ну-ну. Довольно, сэр Пондохва. Вы уже сейчас располагаете всей необходимой информацией и имеете достаточно возможностей для её обработки. Но – ещё только раз, а дальше уж вы сами. Вам пора.
Ощущения падения было совсем коротким, но в лицо вдруг пахнуло страшным печным жаром. Лойсо открыл зажмуренные от неожиданности глаза. Никакого города в горах, никакого незнакомца над клубящимся живым туманом. Да и вообще ничего. Или почти ничего. Только полное, явственное ощущение, что он проснулся в странном незнакомом месте: на жёсткой колючей траве, высохшей и пожелтевшей от жгучего солнца. Он лежал на холме, выряженный в какую-то странную одежду: белые штаны, белую рубаху без ворота и такие же сапоги.
Дышать стало трудно. Лойсо поднялся на ноги, пытаясь вдохнуть полной грудью, и огляделся. Пустынная холмистая местность простиралась до теряющегося в жаркой дымке горизонта со всех сторон. Ничего больше. Не за что уцепиться глазу. Ни одного облака нет на белом, гладком, словно выгоревшем небе. И ещё: это было совсем не похоже на сон. Самая настоящая, реальная, плотная, полностью ощущаемая всеми его чувствами явь.
Бывший Великий Магистр выпрямился во весь свой немалый рост, сосредоточился, игнорируя обжигающий лёгкие жар, и сделал шаг. Когда вокруг ничего не изменилось, Лойсо Пондохва с неожиданным, на мгновение пронзившим его ледяным холодом понял: иного он и не ждал. Знал, что отсюда выбраться нельзя. Впрочем, не совсем так. Никакое чужое «нельзя» не остановило бы его. Это не запрет, а конец. Тот самый абсолютный конец Мира, которого он так желал. Только это был конец не того Мира, в котором он когда-то жил, колдовал, создавал Орден, учил, убивал и хохотал. Это был конец его собственного мира, в котором больше не было ни-че-го. Даже неба и горизонта.
Охватившая его тоска была такой острой, что Лойсо Пондохва коротко вскрикнул, не услышав эха, и открыл глаза.
Проснувшись у себя в орденской спальне, Великий Магистр почти не помнил сна. Потому что не хотел помнить, а этого для Лойсо всегда было достаточно.
В окно великомагистерской спальни вползал предутренний свет. Надо ещё поспать, сегодня будет сложный день. Весёлый, азартный, очередной его день. И в уже полусонное сознание вторгся незнакомый молодой голос: «Я хочу убить тебя, Лойсо!»
2
Младшему Магистру Ордена Дырявой Чаши, Мастеру Рыбнику Шурфу Лонли-Локли снился странный сон. Не сказать чтобы он совсем уж не доверял своим снам, скорее, не придавал им особого значения. Мало ли что может присниться! Жизнь наяву гораздо интереснее, чем путаные ночные грёзы. Впрочем, управлять снами, должно быть, весьма любопытно, когда-нибудь, может, и захочется узнать про это побольше, но не сейчас, когда у него есть ЦЕЛЬ. Она захватила его, заполнила до краёв, придала жизни великолепный, даже великий смысл. Орденская сила, скрытая в аквариумах, уже и сейчас вся доступна ему, её можно просто прийти и взять, но пока хорошо наслаждаться только одним осознанием своей полной тайной власти над ситуацией. Можно жадно учиться, веселиться в обществе друзей и подружек, таких разных, красивых, сильных, но даже не подозревающих о его истинном значении! Они ещё не знают, кто перед ними! Так что какие ещё сны! Ночь – не более чем время отдыха перед наполненным до отказа днём.
Этот сон был плотным и ясным, но умевший хорошо концентрироваться Лонли-Локли понимал, что спит и пустынная по ночному времени улица ему снится, хоть и знакома наяву. Длинная, мощёная беловатыми камешками, она вела к резиденции Ордена Ледяной Руки. Внутри Шурф никогда не бывал, в этом Ордене гостей не жаловали, но ему была интересна их магия. Сам он ни за что бы себя не изувечил, ещё чего, ему и своих-то двух рук иногда казалось мало, но что-то же адепты во всём этом находили. Орден считался могущественным и опасным, с ним предпочитали не связываться.
Зачем Шурф шёл к его резиденции, он не мог сказать. Было просто очень ясное чувство, что туда надо проникнуть. Никаких сомнений. Обойдя последний пустующий особняк, Лонли-Локли с изумлением увидел, что резиденция разрушена. И судя по состоянию развалин, давно. Как же он ничего не слышал об этом? Ах, да, это же сон. Но почему она и во сне-то разрушена?
Остановившись около первой груды обгоревших камней, Лонли-Локли начал неуверенно оглядываться: найти основное здание бывшей резиденции оказалось затруднительно. Никаких ориентиров: ни домов, ни деревьев. Однако мыслей о том, что нужно повернуть назад, не появилось. Развалины орденских гнёзд его всегда привлекали, как, впрочем, и большинство его товарищей ещё с послушнических времён. Разумеется, старшие не раз говорили, что лазить по таким местам опасно, но кого это останавливало? Только трусов, тех, кому и так здесь делать нечего.
Шурф уже привык твёрдо полагаться на свою интуицию и придавать значение смутным предчувствиям. В магии они могли быть важнее определённых книжных знаний. Вот и сейчас так: под грудой обгоревших камней таился источник… чего? – наверное, силы, или тайных знаний, Лонли-Локли этого не знал, но чувствовал. Зато знал то, что в большинстве орденских резиденций строились обширные подземные помещения. В основном именно глубокие подвалы и были средоточием особой орденской магической практики, там происходили самые важные ритуалы, хранились мощные артефакты. Он уже не раз в компании товарищей спускался в подземелья разрушенных Орденов и помнил будоражащее ощущение опасности и близости мрачных древних тайн, которое его всегда охватывало в этих лабиринтах. Не часто, но случалось, что какие-то области в подземельях оказывались недоступными даже для опытных колдунов, действовала местная, орденская магия, которую не то что разрушить – различить трудно. Похоже, и сегодня ему надо будет прогуляться под грудой закопчённых камней…
Прислушавшись к своим ощущениям, Шурф уверенно зашагал вперёд и вправо, старательно обходя острые камни. Завернув за обгоревший остов огромного камина, он неожиданно наткнулся на невидимую преграду. Прозрачный воздух впереди него стал вдруг плотным и вязким. Понятно: само пространство деформировано отчаянной магией. Интересные дела! Теперь уже не может быть и речи о том, чтобы повернуть назад. Как же они этого добивались? Уплотнять пространство или делать его разрежённым Шурф умел, этому в Ордене учили уже послушников. Только такой эффект надо поддерживать непрерывным магическим воздействием, без этого он сразу же исчезал. А тут никого нет, даже не чувствуется ничьего присутствия поблизости.
Скорее всего, что-то похожее местные маги делали, когда заключали в кристалл отрубленные руки. Это ведь только название такое – ледяная, а на самом деле их кристаллы никакого отношения не имели к обычной замёрзшей воде, это Шурф знал из книг. Орденская тайна, дырку над всеми ними в небе. Вокруг их развалин как будто кокон. Если только следы найти… Он умел становиться на чужой след, хотя это редко пригождалось в жизни. Но вот теперь понадобилось.
Чужих следов нашлось много, он выбрал один, сильный, свежее остальных. Похоже, здесь перед ним прогулялся неслабый колдун. След потянул за собой. Минуя загороженную область, Шурф обошёл по кругу небольшую, заваленную камнями и осколками стекла площадку и едва не оступился на почти незаметных, вросших в землю ступеньках. Отбрасывая сапогами обломки, Шурф начал спускаться.
Вскоре лесенка уперлась в стену; он огляделся и обнаружил невдалеке слева ещё одну. В подземелье было прохладно и мрачно, но легко различались стены узкого коридора с многочисленными разветвлениями. Он шёл довольно долго, всё глубже спускаясь по лестницам разной степени сохранности. Сильнее чувствовался холод. Шурфа постепенно стало охватывать отчётливое ощущение постороннего присутствия. Казалось, что на него кто-то пристально смотрит. Тревога становилась всё сильнее, но след тащил за собой, и остановиться было бы уже трудно. Постепенно в тянущее ощущение чужого следа вплелось муторное чувство бессмысленности происходящего. В сознании как будто появлялась дыра, идти дальше было неохота, да и вообще никуда. Шурф остановился, сосредоточился, ослабив это ощущение и стараясь установить его источник. Похоже, что тоска и апатия таились в самом следе. Шурф шагнул в сторону. Собранность и бодрость тут же вернулись. Он решил пока идти не по следу, а рядом, время от времени проверяя, не исчез ли он. Несколько секунд продержаться вполне возможно.
Вокруг ничего не менялось, но ощущение чужого присутствия становилось всё сильнее. Тревога нарастала, грозя превратиться в панику. Казалось, что их со всех сторон его окружают невидимые грозные существа, имеющие какую-то чуждую природу. От их враждебности было некуда укрыться, казалось, если повернёшь голову, то встретишься со взглядом, который или остановит твоё сердце, или испепелит, или превратит в камень. Шурф вернулся на след, и тут же тревога сменилась рвущей душу тоской, ощущением абсурдности и нелепости происходящего. «Не нужно этого ничего, – думал он, с трудом переставляя ноги. – Не нужно… Скучно-то как… Зачем всё?»
Что именно – всё, он не мог сказать. Всё. Лонли-Локли сошёл со следа, тут же вернулось ясное осознание происходящего и пришла весёлая злость: «Нет уж, не надейтесь, – со злобным торжеством обратился он неизвестно к кому. – Я пройду, никуда не денусь. Не дождётесь», и снова устремился вперёд.
Коридор становился уже, потолок нависал близко над головой. Серо-коричневые стены грозили сомкнуться и похоронить его здесь заживо, вместе с его азартом, упрямством, страхом и всей будущей прекрасной жизнью, ещё не успевшей по-настоящему начаться. Стояла полная тишина, почему-то не нарушаемая даже звуком шагов. Это было не отсутствие звуков, в котором нет ничего особенного, а Тишина сама по себе, как отдельное враждебное существо. Она пробиралась внутрь сознания и даже, казалось, тела, размывая их, захватывая себе всё больше места, всё меньше оставляя его, Шурфа Лонли-Локли.
Шурф не останавливался: откуда-то из глуби появилось сомнение в том, что он сможет потом снова двинуться.
Когда через несколько минут торопливой ходьбы, почти бега, перед глазами у Шурфа быстро и беспорядочно замелькали светящиеся точки, коридор вдруг расширился. Он вошёл в небольшой то ли зал, то ли пещеру, в гладких стенах которой были проделаны небольшие ниши. Четыре из них были заняты: в прозрачных кристаллах покоились отрубленные кисти рук.
Чужая незнакомая магия заполняла всё пространство. Стало трудно дышать, и в то же время непонятная мощная сила вторгалась в сознание, путала мысли. Шурф подошёл ближе. В каждой нише позади кристалла с рукой виднелся бездонный чёрный коридор, заполненный живой, дышащей, ждущей своего часа темнотой. Шурф как зачарованный смотрел на эти предметы. Не чувствуя своих движений, подошёл к одной из ниш. Протянул ладонь, коснулся гладкой холодной поверхности и отчётливо увидел, что отрубленная рука шевельнулась ему навстречу.
Шурф замер с колотящимся сердцем: из-за живой заключённой в кристалл руки, из бездонной, полной смысла Тьмы к нему пришло Знание, пронзившее его мозг, открывшее единственную истину: не надо ничего ждать и искать в жизни, там нет смысла и гармонии, они есть только в смерти. Смерть и была гармонией, объединяющим началом, придающим значение всему, что он знал, чего не знал, что видел и о чём не подозревал. Жить дальше без этого знания было бессмысленно.
Ощущение тяжести и враждебности самого места отступило. Шурф почувствовал себя среди своих, одним из тех, кому открылась Истина. Оставалось совсем немного. Шурф взял в руку тяжёлый кристалл, провёл пальцем по верхней грани. Боли он не почувствовал, только увидел, как капля крови поползла по гладкой прозрачной поверхности, приводя в движение заточённую внутри руку. Если изо всех сил ударить гранью кристалла себе по запястью, отсечь кисть, то через открытую рану, как через магический канал, можно будет соединиться с источником неимоверной силы, вобрать её в себя… Ведь именно этого он всегда хотел!
Шурф приложил левую руку к стене, поднял кристалл, примериваясь, как бы поточнее ударить им себя по запястью …
– Я тебе дам гармонию смерти! А ну иди отсюда!
Голос, прозвучавший из-за спины, показался смутно знакомым, и тут же Шурф почувствовал сильный удар сзади под колени. От неожиданности он выпустил из рук кристалл, под ноги брызнули мелкие осколки, почему-то отразившие зелёный свет.
Внезапная боль от удара вернула способность видеть окружающее: какой-то человек, показавшийся ему сейчас невероятно огромным, дробил камнем выброшенные из ниш на пол кристаллы, с остервенением давил сапогами едва шевелящиеся руки. Потом резко повернулся к нему, прокричал с отчаянием: «И забудь сюда дорогу, понял?!» Незнакомое молодое лицо, чёрные глубокие глаза, отливающие почему-то зелёным, длинные упавшие на лоб русые пряди.
Следующая секунда (или её доля) показалась Шурфу очень длинной. Он медленно и плавно опускался на каменный пол, в падении успев заметить в боковом ответвлении зала неподвижную фигуру в синей мантии с сияющей ослепительным светом поднятой кистью левой руки и летящий к ней зелёный Смертный Шар. Зелёная вспышка на ничтожную долю секунды опередила белую.
Время сразу же вернулось к своему обычному ходу, Шурф рухнул на пол, больно ударился спиной о выступающий острый камень и проснулся. Рассвет ещё не наступил, в орденской спальне было тихо и тепло. Под лопаткой чувствительно болело. Должно быть, задел за сучок, когда вчера вечером залезал на дерево в дальнем углу резиденции. Сон помнился отрывками: Орден Ледяной Руки, кристаллы, живые отрубленные кисти рук, белая вспышка… Ничего не понятно. Да, и ещё был какой-то незнакомый человек. Шурф попытался вспомнить лицо… Не получилось. Не запоминающееся какое-то. Ну и ладно.
Надо выспаться, а то завтра начнётся его дежурство у аквариумов. Не последнее, надо будет пропустить ещё дюжину, а уж потом…
3
Зелёное сукно библиотечного стола расплывалось перед глазами, благоговейная тишина наполнилась тихим неритмичным гулом. Тотохатта Шломм, уже упершийся лбом в раскрытую книгу, резко поднял голову. Сидящий рядом Шурф иронично покосился на него:
– Если тебе так скучно, то мы можем заказать для тебя другую книгу. Почитай, пока я закончу. Мне осталось немного.
Но Тотохатта уже вскочил на ноги, с грохотом отодвинув стул.
– Нет, Шурф, я пойду, ладно? Я тебя на улице подожду или прогуляюсь пока, ты как закончишь, пришли мне зов, хорошо?
Отвернувшись, он решительно зашагал к выходу, не оглянувшись на слегка удивлённого Шурфа и игнорируя негодующий взгляд библиотекаря. Похоже, он действительно уснул. Интересно, надолго? Вроде бы нет, а сон успел присниться очень неприятный. Хотя ничего особенного. Просто пустота, такая пустота, что за ней не видно даже горизонта, а немного в отдалении, прямо перед глазами, какой-то ветхий домишко, явно нежилой, окна слепые, а дверь медленно хлопает на ветру, едва держась на невидимых петлях. И никого. Только эта полуоткрытая дверь, без скрипа распахивающаяся перед ним. Вот уж не подумал бы, что это может быть так страшно. Тотохатта поискал подходящее определение для охватившего его тоскливого муторного чувства. Пожалуй, «непоправимо», да. Как будто что-то уже произошло, поэтому сделать ничего нельзя, и деваться некуда, кроме как пройти в эту самую дверь. Тишина, туман и тоска.
Тотохатта оглянулся. Однако, как далеко он успел отбежать от библиотеки! Ничего удивительного. Он всегда удивлялся терпению Шурфа, умевшего часами сидеть за книгами и почти не двигаться. Для Тотохатты это было мучительно. Ему надо много ходить, а лучше – бегать.
Залитая солнцем улица так многолюдна, что увидеть Шурфа, если он пойдёт за ним следом, будет непросто. Тотохатта остановился, прислонился спиной к растущему на обочине дороги дереву вахари, и тут увидел высокую фигуру своего друга, спешащего к нему через заполненную амобилерами дорогу. Выходит, он что, тоже дорогу переходил? Надо же, сам не заметил.
Тотохатта видел, что Шурф разозлён, но не сильно. Сейчас начнёт объяснять, как ему следует себя вести. И отвлечь его нечем, если только опередить:
– А ты почему не послал зов? Обещал же.
– Я не обещал. И не только ты умеешь идти по следу.
Нет, на этот раз лекции не будет. Шурф слишком встревожен, хотя с чего бы? Ну, вышел из библиотеки раньше него, на улице подождал. Что такого-то?
– Что-нибудь случилось, Тотохатта?
Скроешь от него что-нибудь, как же. Хотя, собственно, и скрывать нечего. Какой-то мутный сон, о котором и говорить не стоит.
– Заснул просто, представляешь? Книжка твоя действительно ужас какая нудная. Ну что, идём обедать?
***
Шурф ушёл в душ. Тотохатта натянул на себя сбитое в ноги одеяло и тут же погрузился в блаженную дрёму. Дом с приглашающее распахнутой дверью возник перед глазами сразу же. Мёртвая тишина не нарушалась движением двери, медленно раскрывавшейся навстречу и возвращающейся на место. В мутном пространстве Тотохатта увидел узкую туманную тропинку, ведущую к дому, и едва различимые птичьи следы на ней. Он резко сел в постели. Успокоившееся было сердце колотилось до звона в ушах. Он вскочил и начал натягивать скабу.
Появившийся из душа Шурф с изумлением посмотрел на него:
– Куда это ты собрался?
– Я домой пойду, Шурф. Мне надо…
– Зачем надо?
– Ну что за вопрос – зачем человеку надо домой? Я там живу.
Отшутиться не получилось.
– Лучше не ходи, Тотохатта, хорошо?
В голосе Шурфа звучал металл, обычно сметающий с пути все возражения вместе с возможностью сопротивляться. Но сейчас Тотохатта не уступил. Надо было идти, двигаться, чтобы стряхнуть с себя этот морок, который усилится, если сидеть на месте. Конечно, силой его Шурф держать не станет, но не хочется конфликта.
– Шурф, не удерживай меня, пожалуйста. Большой опасности нет, я могу постоять за себя. Просто подышу воздухом и успокоюсь. Мне надо носиться, ты же меня знаешь, да и недалеко тут. Дюжины две минут – и я дома.
– Если возникнет необходимость, я могу прибегнуть к крайней мере.
Тотохатта фыркнул:
– Звучит угрожающе! Убьёшь меня, что ли?
И тут же понял, что зря это сказал. Малоподвижное лицо Шурфа совсем окаменело, щёки побледнели, чуть прищурились глаза.
– Ох, Шурф, прости меня. Я не хотел ничего такого… Ну, не сердись, ладно?
Тотохатта уже готов был остаться, Магистры с ним, со сном, в конце концов можно попросить Шурфа усыпить его, и чтобы без снов, но тот спокойно сказал:
– Хорошо, иди. Я не хочу шантажировать тебя заявлениями, что если с тобой что-нибудь случится, это станет причиной весьма неприятных переживаний для меня. У тебя достаточно информации для того, чтобы сделать самостоятельный вывод. В конце концов, действительно, опасности большой нет. Хотя, может быть, возьмёшь мой амобилер?
– Шурф, ну я же не то что прямо вот домой стремлюсь, мне пройтись надо, и всё.
– Хорошо. Надеюсь, это единственная причина? Или я сделал что-то не так?
– Ох, не выдумывай! Что за мысли приходят тебе в голову?
– Ладно. Пришли мне зов, когда будешь дома.
Закрывая за собой дверь, Тотохатта почти забыл про свой сон. Душистая осенняя ночь – прекрасное время для прогулок. Он шёл, потом бежал по пустынным улицам; лунные лучи скользили по стенам спящих домов, то скрываясь за тенями от уличных деревьев, как будто подмигивая, то снова выныривали, выхватывая из темноты то угол дома, то тёмное окно, то густо-красный камешек тротуара. Луна дразнилась, уворачивалась, не давала догнать себя, и Тотохатта с упоением погрузился в привычный ритм погони.
Дома он зажёг грибные светильники, прошёл на кухню. Шурф сразу же отозвался на зов, не спал, ждал.
Перехватив стоя холодную котлету, Тотохатта забрался в постель. Спал он крепко и без всяких сновидений.
***
В Последний День года Шурф даже не заговорил о том, чтобы Тотохатта остался на ночь. Проводил до амобилера, стоящего у калитки, вымученно улыбнулся и повернул к крыльцу.
Дома Мастер Преследования со стоном упал в постель, провалился в сон и тут же услышал много разных и непонятно откуда доносящихся звуков: крик, разрыв заряда от бабума, ещё беспорядочные крики. Открыл глаза – звуки стихли. С облегчением опустившись на подушку, он сразу же очутился там, в том самом месте. Почему-то Тотохатта был в этом убеждён, хотя непонятно, почему: сейчас там не было ни тропинки, ни дома, ни полураспахнутой ждущей двери... Только белёсая горка праха на том месте, где стоял дом.
Утром Мастер Преследования ничего не помнил. Наверное, потому, что уже нечего было вспоминать.
4
Из давно не мытого окна тянуло сырой осенней прохладой. Макс потёр слезящиеся от усталости глаза и побрёл на кухню. Из-за стены слева бухала ничуть не приглушённая по ночному времени музыка. Макс сполоснул под краном джезву, насыпал кофе, прогрел, налил воды и остановился у плиты, потом повернулся, чтобы взять со стола солонку; кофе тут же поднялся и с шипением выплеснулся на плиту. Макс вздрогнул, уронил солонку, соль рассыпалась по давно не метёному полу. Он повернул ручку плиты, несколько секунд посмотрел на неё и ушёл с кухни.
Постель на узком диванчике оставалась неубранной со вчерашнего дня. Или ещё дольше. Макс залез под одеяло, натянул его до подбородка. Хотелось есть, макарон с сыром, и чтобы масла побольше, а можно и чеснока добавить, будет вкусно. Но о том, чтобы встать, вымыть плиту, налить воды в кастрюлю и так далее, даже думать не хотелось. К тому же сыра нет. Да и укушенная Сэмюэлем рука ещё болела.
Опять – Сэмюэлем, что за глупости? Давно пора прекратить об этом думать, начать искать работу… А нарыв на предплечье наверняка имеет какую-нибудь вполне прозаическую природу, но вспоминать, где он поцарапался и занёс в рану какую-то грязь, не хотелось.
Макс не знал, радоваться или нет тому, что сон про город Ехо не возвращался. Он был слишком реальный, этот грешный сон… Макс усмехнулся. Надо же – грешный. Так говорили там. Значит, надо забыть. Сам город можно и не забывать, хороший был сон, яркий, реальный. Впрочем, такие или типа того ему и раньше снились. Как бы реальные. Но лучше всё же забыть, потому что… потому что всему есть предел. Впрочем, снов он всё равно больше не видел никаких.
Проснулся Макс от пристального взгляда. На кресле около прикроватной тумбочки сидел сэр Шурф Лонли-Локли. Зажмурившись изо всех сил, Макс подождал дюжину секунд, тщательно следя за счётом. До него не доносилось ни звука. Он осторожно открыл глаза. Шурф по-прежнему сидел в кресле и едва заметно улыбался.
Вполне реальный и плотный. Чтобы убедиться в этом, Макс дотянулся до его руки, лежащей на подлокотнике. Рука была твёрдой, тёплой и тут же откликнулась на прикосновение. Это было совсем не страшно. Не отводя взгляда от близкого лица, Макс спросил:
– Ты мне снишься?
И вздрогнул, когда в ответ зазвучал давно не слышанный голос:
– Конечно. Как и ты мне. У меня получилось проникнуть в твой сон. Я, когда ложился, очень хотел увидеть тебя. Я по тебе так сильно скучаю, Макс, что в этом нет ничего удивительного.
Это только сон, просто сон, так что можно ничего не скрывать и ничего не опасаться.
– Я по тебе тоже скучал, мне тебя не хватало. И по всем остальным тоже. Но здесь никого нет. Поэтому надо же как-то строить новую жизнь, а не получается.
– Почему в прошедшем времени, Макс? Теперь тебе и без меня всего хватает?
– Да ничего тут нет, чему хватать или не хватать-то? После того, как Ехо перестал мне сниться, у меня как-то ничего не получается. Но если ты спросишь, что именно не получается, я и сказать не смогу. Как будто всё наоборот: Ехо был жизнью, а здесь я сплю. Это такой плохой, скучный сон, а проснуться не получается.
Шурф помолчал, глядя на свои руки без перчаток, крепко сцепленные на коленях.
– Чего ты хочешь, Макс?
Он говорил ровным голосом, но Макс понял, что крылось за этим спокойствием: «Надо ли мне уйти, чтобы не мешать тебе строить свою жизнь в том Мире?» Вот если бы ещё понять, где сон, где не сон, или нигде не сон, или везде? Но Шурф спросил, чего он хочет, и надо было отвечать. Макс думал недолго:
– Мне нужна какая-нибудь радость в жизни, потому что без радости жить нельзя нигде. А здесь радости нет никакой. Поэтому я не могу здесь жить, а больше мне негде. Я без радости пропадаю.
Шурф встал, взял своими большими ладонями его лицо и близко заглянул в глаза. Макс глубоко, облегчённо вздохнул, с восторгом ощутив, что воздух впервые за долгое время свободно проходит в грудь.
Мягкий баритон Шурфа отчётливо звучал в полной тишине:
– Можешь. Жить. Ты же живёшь, не заметил?
– Мне трудно.
– А жизнь и вообще трудная. Мне тоже трудно, Вершитель. Ты даже не представляешь, насколько.
И потом Шурф его поцеловал. Мягко и медленно.
Макс проснулся на своём диванчике поздним утром. Через открытое окно тянуло приятной свежестью, табачный дым за ночь совсем улетучился. Скинуть одеяло и потянуться было так приятно, что Макс вскрикнул от удовольствия. Не одеваясь, прошёл на кухню. Ступать босыми ногами по чистому полу было приятно. Плита сверкала чистотой, джезва на маленькой деревянной подставке отражала в сияющем боку уже высоко стоящее солнце. Всё это совершенно точно было наяву, в том числе и стальная кастрюля на плите. Макс поднял крышку. Спагетти с горой тёртого сыра. В середине груды макарон плавился кусок янтарного сливочного масла.
Макс опустил крышку и медленно, чтобы не нарушить ничего в этой реальности, огляделся кругом. На столе лежал листок бумаги, исписанный мелким чётким почерком:
«Хорошее утро, Макс. Извини, я там у тебя похозяйничал. Ты так сладко спал, что я пожалел тебя будить. Надеюсь, тебе понравилось. Мне очень, особенно второй раз – ты был очень громким. Когда навещу тебя снова, не могу сказать точно, но постараюсь поскорее.
P.S. Третий раз тоже было неплохо.
P.P.S. Приятного аппетита».
Макс вслух рассмеялся, взял в руки листок бумаги, слабо пахнущий камрой, и тут только заметил, что на покрытой пыльным чехлом пишущей машинке лежит большая стопка бумаги А4. В уме тут же сложилась первая строчка: «Никогда не знаешь, где тебе повезёт».