Work Text:
Бездна внутри него. Бездна выела его внутренности и поселилась там. Поначалу он не заметил, что Бездна живёт и внутри Чжэнъян, или Синьмо, или как бы её теперь ни звали, после двух... если не смертей души, то, по крайней мере, разрушений души.
Он всегда был зверем, и она тоже, каким бы утонченным не было её имя. Может внешне она всё ещё медведица, но внутри — пустошь. Уже тогда, когда её неуклюжие лапы, тогда собачьи, помогали ему вырыть могилу матери, с ней было что-то не так.
В Бездне стало ещё хуже. Намного хуже. На мгновение, совсем недолго, когда они еще были драгоценным и любимым учеником шицзуня, Ло Бинхэ позволил себе надеяться. Возможно, он не безнадёжен. Возможно — пусть она огромна и чудовищна, и когда-то шицзунь кривился при виде медвежонка, следующего за его новым учеником — возможно, она изменилась. Ведь шицзунь лишь одобрительно кивнул, когда она приняла свою взрослую форму, и улыбнулся той странной, тайной улыбкой из-за веера, велев Бинхэ не волноваться — Аньдин расширит двери бамбукового домика, когда Чжэнъян перестанет в них проходить.
Сюя показала одобрение еще более явно, чем учитель, хотя когда-то Бинхэ сомневался, способен ли линзанг на что-то ещё или может только злобно рычать.
— Очень хорошо, — сказала она, осматривая каждый дюйм Чжэнъян широкими тёмными глазами. — Очень хорошо. Мы знали, что ты будешь сильной.
Она сильная, деймон Бинхэ. Сильная. Она разрывала монстров Бездны когтями и зубами. Ей это нравиться, пусть больше не нравилось ничего. Бинхэ это точно не нравилось. Он не зверь. Не зверь. Но Бездна сделала Чжэнъян неправильной. Она превратила её в Синьмо, и он возненавидел её. Он ненавидел её ещё до того, как она обратила свои когти против него, а он — свои против неё.
Он ненавидел…
Он…
— Бинхэ», — настойчиво зовёт знакомый голос. — Проснись. Бинхэ! Огурец, не дай ей навредить себе.
— Я пытаюсь! — огрызается кто-то, яростно и звонко. — Очнись, А-Ян, не заставляй меня кусать тебя за ухо!
— Не смей кусать её! — в ужасе восклицает знакомый голос, и о… О, Бинхэ знает, кому он принадлежит. Его когти втягиваются обратно — ощущается будто омертвевшую кожу сдирают с гниющей раны. Кончики пальцев мокрые от крови, и на мгновение он боится, что это не его кровь. Если он снова ранил шицзуня, если потерял контроль, если нарушил своё слово так скоро после того последнего, тошнотворного, ужасного провала, он разорвёт себя на куски.
Но когда он открывает глаза, то не видит крови на Шэнь Цинцю. Лицо шицзуня осунулось от беспокойства, волосы растрёпаны и рассыпались по бледным плечам, распахнувшееся нижнее одеяние открывает грудь. Но, хотя он выглядит слишком хрупким для этого мира, он невредим. На груди Бинхэ ноют саднящие следы от когтей, и он вздыхает с облегчением. Значит, во сне он разодрал только себя. Что ж этого следовало ожидать. Сегодня ночью он решил не беспокоить шицзуня в его снах, не навязывать ночь за ночью себя ещё и там. Наверняка шицзунь уже устал от него.
Он забыл о кошмарах. Ло Бинхэ чувствует в недрах разума смех Мэн Мо, даже если демон снов слишком мудр, чтобы делать это там, где Бинхэ может его услышать.
— Вот так, хорошо, — выдыхает Шэнь Цинцю, словно само пробуждение Бинхэ — облегчение.
— Шицзунь, — зовёт Бинхэ, не решаясь протянуть руку и осквернить этот бледный, совершенный образ своими окровавленными пальцами. — Этот ученик просит прощения. Я не хотел будить вас.
— Сюя, — хрипит грубый голос, и Бинхэ приходится подавить рычание при этом звуке. Ненавистный, глупый, уродливый, звериный…
— Всё в порядке, А-Ян. Ах, прости, я хотела сказать, Синьмо.
— Я сломала её, — сокрушается глупый безымянный деймон Бинхэ, и Ло Бинхэ резко садится, поворачиваясь, чтобы посмотреть.
Пол их комнаты усеян щепками бамбука и дерева — обломками прекрасного сундука, который шицзунь выбрал для их нового дома. На стене ужасные следы когтей, разорвавших дверной проём и хрупкую резную решётку вокруг него.
Он всё ещё осмысливает масштаб разрушений, когда осознаёт: хрупкая, нежная Сюя — устроилась в шерсти его деймона. Она обвила длинное тело вокруг головы Синьмо, трётся изящной, почти кошачьей мордочкой о чудовищную пасть медведицы. Он видел, как пасть Синьмо отрывала головы демонам. Он видел, как она превращала деймонов вдвое крупнее Сюя в золотой прах. Страх сковывает сердце, и, кажется, Синьмо — её спина будто застыла на середине тяжёлого вздоха.
Шэнь Цинцю берет окровавленные пальцы Ло Бинхэ в свои ладони.
— Покажи учителю, где ты поранился, Бинхэ.
Как давно когти Бинхэ были на горле Шэнь Цинцю? Как давно Синьмо прижимала бедную Сюя к земле своей массивной лапой, держа когти опасно близко к шее бедного линзанга? Как давно Бинхэ видел в водной тюрьме Сюя, обвившуюся вокруг плеч Шэнь Цинцю в тщетной попытке согреть и защитить связанного шицзуня от жестокости Ло Бинхэ?
— Бинхэ, сосредоточься, — приказывает Шэнь Цинцю, сжимая подбородок Ло Бинхэ, силой отворачивая его лицо от их деймонов к своему прекрасному холодному облику.
— Всё зажило, шицзунь, — быстро отвечает Ло Бинхэ, пытаясь осторожно, не дёргая, высвободить свою ужасную, окровавленную руку, из рук шицзуня. — Сюя не должна быть так близко. Синьмо...
— Я не причиню ей вреда, — переводя взгляд обратно на Ло Бинхэ, возражает Синьмо. Когда она говорит становятся видны её острые клыки. Её глаза красные.
Красные, как Бездна, что пожирала её изнутри, красные, как огонь, что горел в Ло Бинхэ как кровь демона, которой он отравил шицзуня, красные как страдание.
Ло Бинхэ рычит на неё и пытается встать. Шэнь Цинцю останавливает его, кладя руку на грудь, и толкает обратно на кровать. Он мог бы сопротивляться — мог бы отодвинуть Шэнь Цинцю, будто тот не тяжелее шёлковых занавесок, — но вместо этого позволяет себя толкнуть.
— Шицзунь, — жалостливо зовёт Ло Бинхэ. — Она опасна. Не подпускайте Сюя так близко к ней.
— Огу—ах—Сюя, иди сюда, — зовёт Шэнь Цинцю.
Однажды Бинхэ убедит шицзуня называть Огурец её настоящим именем и в его присутствии. Он не знает, когда Сюя стала Огурцом, но знает, что это произошло. Знает, что в один день линзанг шицзуня вздыбливал шерсть и шипел, а на следующий — стал любопытным и нежным. Но сегодня Бинхэ просто рад хотя бы видеть, как изящный линзанг стекает будто вода с огромной спины Синьмо.
Затем Шэнь Цинцю командует: «Садись на него», — указывая на Ло Бинхэ, и в одно мгновение душа шицзуня оказывается у него на коленях. Она тяжелее, чем кажется, хоть и маленькая. Её сверкающие тёмные глаза смотрят в лицо Ло Бинхэ с каким-то самодовольным удовольствием, которое ей очень идёт, так же как идёт и шицзуню.
Шэнь Цинцю пользуется его замешательством, и подходит к Синьмо. Сердце в груди Ло Бинхэ колотится сильнее, чем во время кошмара.
— Шицзунь, — зовёт он, но не может пошевелиться. Не может, не сдвинув Огурец и не рискуя коснуться её шерсти. Он никогда не был так близко к ней раньше. По крайней мере не тогда когда они не в ужасной опасности или в конфликте друг с другом.
Однажды она была так близко. Всего однажды, когда Шэнь Цинцю схватил и сжал его, а Сюя, сидевшая на плече своего хозяина, слизнула слезинку с его лица, прежде чем рассыпаться золотой пылью, когда Шэнь Цинцю умер.
У него дрожат руки. Он не может коснуться её, но шицзунь...
— Ты в порядке? — спрашивает Шэнь Цинцю деймона Бинхэ, присев на корточки перед огромной медведицей, съёжившейся среди обломков.
Глаза Синьмо прикованы к нему. Её ужасная пасть закрыта, но её красные, горящие глаза…
— Не смотри на него, — требует Ло Бинхэ.
— Ш-ш-ш, — шепчет Огурец, прижимая лапу к его груди и вытягиваясь как змея всем длинным телом, чтобы заглянуть ему в глаза. — Тише, наш Бинхэ.
— Твои лапы не ранены? — терпеливо спрашивает Шэнь Цинцю, его ночные одежды цепляются за щепки, оставшиеся от мебели бамбукового дома, когда он опускается на колени перед медведицей.
— Её здесь вообще быть не должно, — выплёвывает Ло Бинхэ.
Не должно. Он велел ей спать снаружи. Она не должна быть так близко. Он не сделал двери достаточно широкими для неё, когда строил этот новый дом, и сделал это намеренно, а теперь она всё равно их сломала.
— Дай посмотреть, — приказывает Шэнь Цинцю, протягивая обе руки.
— НЕТ! — кричит Ло Бинхэ, и даже Шэнь Цинцю вздрагивает на этот раз, устремляя на него взгляд испуганных, широко распахнутых глаз.
— Мы не причиним тебе вреда, — возражает Огурец с его колен, её лапы упираются в его вздымающуюся грудь, уши прижаты от беспокойства. Длинный хвост хлещет из стороны в сторону, и Ло Бинхэ не знает, куда деть руки, чтобы не коснуться её. Она должна быть осторожнее.
— Мы причиним тебе вред — шепчет в ответ Синьмо и её морда едва шевелится. Она боится собственных зубов.
— Чушь, — фыркает шицзунь, словно это не его снова и снова почти убивал его глупый, бесполезный, ненавидящий себя ученик. — Мы же женаты. Что плохо в том…
— Шицзуню не стоит пачкать руки, прикасаясь к зверю, — выплёвывает Ло Бинхэ и видит, как его слова попадают в цель. Видит, как Синьмо сжимается в комок, словно глупое животное, которым она и является. Прячет морду в свои огромные лапы, размазывая немного крови по коричневой шерсти. Он даже больше не чувствует её ран. Не знает, чувствует ли она его.
Так и должно быть. Она должна знать своё место. Он должен контролировать её. Должен заставить её быть хорошей. Бинхэ размышлял о том, сможет ли он вырвать её зубы, отрезать когти, превратить её во что-то другое.
Его злобное удовлетворение разбивается вдребезги, когда Шэнь Цинцю — его глупый, чудесный, совершенный, красивый, нелепый шицзунь — бросается на съёжившуюся медведицу, словно пытаясь защитить её.
Он — яркий, тёплый, нежный, странный — он касается ее. Кладет руки на… их ужасную, окровавленную спину.. он касается её, и Бинхэ чувствует… о, он такой нежный. Он касается так мягко. Он держит их так, словно может остановить боль.
— Он не это имел в виду, — шепчет Шэнь Цинцю, обнимая Синьмо, словно пытаясь прижать огромную медведицу к груди — словно она всё ещё тот маленький ягнёнок, каким была, когда они только пришли на Цанцюн. — Ты хорошая. Ты хорошая.
— Ты не можешь так просто это утверждать, — возражает Ло Бинхэ. Его голос срывается от слёз, он подносит руки к груди. Ему хочется обнять себя, или разодрать себя, или вырвать волосы, или притвориться, что это его гладят руки Шэнь Цинцю (его, Шэнь Цинцю и так гладит его, кричит какая-то его часть. Но Бинхэ не хочет чтобы это было правдой, это не может быть правдой), но он не может, потому что здесь Сюя. Сюя здесь, и если Бинхэ коснётся её, это причинит боль Шэнь Цинцю, в прошлый раз, когда Сюя коснулась его, она рассыпалась золотой пылью, и Шэнь Цинцю умер, и...
Мягкий язык лижет его щёку, и он воет в отчаянии, утопая в ощущении того, как прикосновения Шэнь Цинцю принимают Синьмо. Бинхэ резко переводит взгляд на Сюя, с ужасом ожидая трагедии, агонии, гибели. Но она просто смотрит на него в ответ своими широкими, сверкающими глазами и шепчет:
— О, Бинхэ.
Затем линзанг прижимается головой к его щеке, ласково тыкаясь мордочкой. У нее мягкая шерсть и дрожащие, щекочущие усы.
Он ожидал агонии Шэнь Цинцю. Вместо этого шицзунь вздыхает и вздрагивает. Его пальцы впиваются в шерсть Синьмо, но он не делает ей больно. Он просто обнимает её.
— Вот видишь? — говорит Сю Я. — Я же тебе говорила.
Бинхэ чувствует, как мышцы двигаются под её шерстью, когда она говорит. Она прижимается к нему так, словно это не причиняет боли. Словно он не жалкое, опасное, жадное существо. Словно для души Шэнь Цинцю это самое естественное в мире: касаться его и оставаться невредимой.
— Ты говорила, — соглашается шицзунь, кладя голову между ушей съёжившейся Синьмо и закрывая глаза, словно с облегчением. — Бинхэ, тебе не больно? Синьмо, ты в порядке?
— Не больно, — эхом отзывается Бинхэ.
— Это приятно, — отвечает Синьмо, её голос срывается. — Это приятно. Шицзунь, меня давно никто так не обнимал.
— Перестань вести себя так жалко! — шипит Ло Бинхэ, но Огурец шипит на него в ответ и покусывает мочку уха. Она взбирается к нему на плечо и обвивается вокруг шеи, прижимая одну лапу к его щеке. Словно она уже вечность обнимала его.
— Ты должен научиться снова быть с ней добрым, — требует она. — Вот что причиняет нам боль, Бинхэ. Не твои прикосновения, не твоё внимание, а только то, как ты с ней обращаешься.
— Она — чудовище, — возражает Ло Бинхэ, желая, чтобы слёзы, наворачивающиеся на глаза, были ложью — способом отвлечь внимание шицзуня от его деймона обратно на себя. Как будто ему мало того, что на плечах лежит Огурец — знак глубочайшего одобрения и уважения души шицзуня.
Но слезы настоящие. Они жгут кожу, стекая по его щекам. Сюя старательно слизывает их.
— Ты не чудовище, — возражает шицзунь, выпрямляясь. Его самого слегка потряхивает — прикосновение к душе Бинхэ ошеломляет. Для шицзуня, должно быть, это ощущается так же.
Нежные руки шицзуня обхватывают огромную морду Синьмо и снова поднимают её голову с окровавленных лап, чтобы посмотреть ей в глаза.
— Я изменилась, — тихо сокрушается Синьмо. — Я больше не Чжэнъян.
— Ты выжила, — поправляет её Шэнь Цинцю и осторожно опускает огромную голову к себе на колени. — Вы оба выжили. Что бы для этого ни потребовалось, что бы вам ни пришлось сделать или кем стать, я так рад.
— Ах, Шэнь Цинцю... Мы такие, такие глупые, — шепчет Огурец возле уха Бинхэ, дрожа у него на плечах. — Мы ведь так и не ответили на твой вопрос, правда, Бинхэ? Мы жалеем об этом каждый день. Мы будем жалеть вечно. Ты не должен был страдать.
Шэнь Цинцю вздрагивает, но не поправляет её. Синьмо лежит головой у него на коленях, как раненое существо. Из её горла вырываются тихие, скулящие звуки, будто она просто обычный зверь, раненый и одинокий. Рука Шэнь Цинцю в её шерсти заставляет Бинхэ снова почувствовать желание втянуть когти, сбросить мёртвую кожу, но... по-другому. Словно под мёртвой кожей что-то заживает. Словно очищаешь рану, чтобы она могла зажить, а не просто смотришь, как она гноится.
— Я ненавижу её, — хрипит Бинхэ, потому что шицзунь просил показать, где болит.
Шэнь Цинцю тяжело сглатывает, поднимает бледное лицо к Ло Бинхэ, и вид у него такой, будто его сердце разрывается.
— Мы любим её, — говорит Огурец. — Мы любим тебя. Мы сделаем это для тебя. Глупый ученик. Кто сможет ненавидеть Ло Бинхэ?
— Тебе не больно? — спрашивает Ло Бинхэ, неуверенный, о чём именно спрашивает, кого именно спрашивает. Он поднимает руку и нерешительно застывает так и не касаясь Сюя.
Линзанг сама прижимается к его руке. Шэнь Цинцю отвечает ему, поглаживая мягкие уши Синьмо.
— Иди сюда, — зовёт сидящий на полу среди щепок Шэнь Цинцю. — Иди сюда.
Бинхэ осторожно встаёт. Пересекает комнату, не решаясь выпрямится в полный рост, чтобы не нарушить равновесие Сюя. Опускается на колени рядом с шицзунем, а затем, под его недовольным взглядом, пододвигается ближе, пока его бок не прижимается к боку Синьмо. Огромный бок медведицы вздрагивает от резкого вдоха. Как давно он не касался её? Ненависть между ними жжёт. Жжёт, но прикосновение шицзуня— как бальзам. Он прощает их, и это прощение сияет, его видно в каждом в движении его пальцев по грубой, густой шерсти.
“Я люблю тебя”, — думает Бинхэ изо всех сил, его рука в защитном жесте обнимает маленькую головы Сюя, надеясь, что шицзунь чувствует это так же, как Бинхэ чувствует его любовь — глубоко в своей сердцевине, и вокруг себя, и пронизывающую его, словно ци. Я люблю тебя.
— Дыши, — шепчет Шэнь Цинцю, беря свободную руку Бинхэ и кладя их ладони на голову Синьмо. Другой рукой он гладит мягкую, пятнистую шерсть Сюя. — Дыши. Теперь всё хорошо.
Это неправда, но в то же время шицзунь прав. Что-то непоправимо сломано, как и сам Бинхэ, и его глупая, хрупкая, израненная душа, но в этом и есть правильность. Сломанные вещи и не должны быть хорошими, как фальшивая яшма не должна быть драгоценной.
Ло Бинхэ впервые с детства сворачивается клубочком, прижимаясь к боку своего деймона, и дышит, окружённый нежным присутствием шицзуня.