Work Text:
Тело прибило к берегу. Боги выбросили его на камни, к подножию острых скал, будто отказываясь от столь неугодного подношения. Тело прибило к берегу — израненное, истерзанное существо. Тело воина — обескровленного, скользящего по камням от тяжести мехов и топора, сжатого в руках; тело воина, пережившего суровую битву, но даже в ней не пожелавшего оставить своё оружие.
Настоящего, павшего, воина — неважно, твой соратник это или враг — нужно похоронить со всеми почестями. Павшего воина нужно уважать прежде всего за то, что он пал в бою — отправился в Вальгаллу, на вечные битвы, вечные пиры. Павшего воина не грабят: треть богатства уходит на погребение, треть богатства уходит на облачение и последняя часть — родственникам. Но имущество павшего воина в чужих землях составляет только то, что есть на нём — не так много всего, но и не так мало. Воины и торговцы всегда были одними из самых знатных мужей среди северных народов, всегда были среди самых влиятельных людей. Но это не правило — сложившаяся практика. Традиции. Те самые, что предполагают погребение; те самые, которые запрещают бросать тело павшего воина.
Его подняли, его осмотрели и изучили: квадратное лицо, выбритые шея и щёки. Тёмные волосы — признак раба или того, кто не в состоянии обесцветить себе волосы; но снаряжение слишком добротное, чтобы можно было счесть его за низкородного. Деление на знать и обычных людей весьма условно — любой, кроме раба, может стать воином; любой может изменить своё положение. Кажется, павший воин был из рабов или рождён от рабыни.
Кажется, павший воин прибыл с дальних берегов, чтобы обрести покой на этой земле, — и погребение его — дело чести.
Только обескровленный, прибившийся холодным морем к высоким берегам фьорда воин был жив.
Едва заметно дышал — ещё не пришло его время отдавать своё посмертие во славу Одину.
Едва заметно дышал — являлся умелым воином, что смог выжить в суровых водах.
Едва заметно дышал — и распластался по лежанке Виктора. Врачеванием занимались женщины, но Виктор обладал особым званием — тулр.* Виктор лучше разбирался в том, что касалось ран нетелесных. Телесных тоже — слабый здоровьем, слабый телом, миловидный внешне, не имеющий никакую возможность отрастить бороду, Виктор был избранным жрецом. Виктор был гласом могучего бонда. Могучий бонд являлся главой большого, разрозненного семейства, где родственные связи зачастую столь отдалены, что о них никто не помнит. Могучий бонд стоит во главе многих усадеб, могучий бонд направляет их судьбы, говорит от имени семейств перед конунгом, может созывать народ на собрание, может созывать всех воинов хутора. Хутор всегда состоит из нескольких усадеб, в которых есть длинный дом, пашни и хлева. Могучий бонд по традиции брал на себя духовные обряды, приносил жертвы богам, повелевал должным и недолжным.
Тулр общался с рунами, шептался с духами, толковал сны и ведал тайнами мироздания. Не духовный лидер; не лидер — но советник, таинственный жрец. Виктор талантлив, Виктор зажиточен — может позволить себе отдельный небольшой двор, может позволить содержать лишь кур для себя, выкупать другое мясо и зерно, может позволить кутать слабое тело в дорогие меха, может позволить себе платить мальчишкам за то, что они собирают травы для него и занимаются работой по дому.
Виктор обвешивал свою трость, с чьей помощью он ходил, амулетами и рунами. Вырезал только ему одному ведомые узоры, сопровождал мелодичным пересчётом рун каждое свое движение, каждую подтянутую вслед шагу ногу. Виктор мог не бояться того, что в голодную зиму его оставят за пределами поселения; мог не бояться, что в неурожайный год ему не хватит ячменя или овса, мяса или рыбы. Земли их поселения были невелики, были неплодородны. Через каждые две-три зимы приходилось уходить к другим ради славных битв, через каждые две-три закрывались ворота для голодных ртов, что не приносят никакой пользы.
Виктору повезло. У Виктора был ᚦ ᚤ ᚹ, который оберегал его. Который оберегал племя. Виктор всегда был слабым — он помнит, как его мать, наложница одного из воинов племени, рассказывала о церемонии его имянаречении. Каждый ребёнок проходит её; каждый беспомощно лежит на полу до тех пор, пока отец его, глава семейства, не поднимет его на колени и не даст имя. До того дитя могли оставить, до того за него родители не несли ответственности, до того ребёнок не считался тем, кого нужно оберегать. Мать Виктора была наложницей-рабыней без влияния и приданого, Виктор был слаб с детства — и его отец думал долго, нужен ли ему такой сын. Его отец дал ему имя — а как Виктор научился ходить и говорить, то его отдали прошлому тулру. Виктор начал толковать сны — ещё неосознанно, когда даже не познал себя. Только научился твердо стоять на ногах и ходить.
Это считалось честью. Это действительно было лучше для Виктора, который умер бы в ближайшую зиму без поддержки отца — ведь составлять ему компанию на охоте, в земледелии и набегах он не мог. Он мог только заглядывать в руны — в будущее, в тайны, что ведомы лишь одним богам. Виктор был талантлив — шептал главе дворов советы, проводил обряды, стоял на скалистых берегах фьорда, ведая о том, какова будет следующая зима; о том, сколько рыбы будет в морских волнах.
Толковал сновидения — и у павшего воина тоже. Он уже вышел из заботливых рук врачевателей, уже вышел из рук тех, кто исцелил его тело. Но душу? Она блуждала в сновидениях, она блуждала в потёмках, не давая воину открыть глаза, не давая шанса на последние слова. Тело излечивалось, но душа не могла вернуться в него — и Виктор вдыхал в воина жизнь. Возвращал её: просил снизойти богиню Эйр со своим благословением, даже если и был мужчиной.
Врачевание в руках женщин, но Виктор был жрецом. Виктор взывал к богине, проводил ритуал. Очищал пространство — первый этап. Начертить перевёрнутый знак молота, обозначить четыре ключевые точки — освящение места. В верхней точке призвать «Нордри» — Север, в нижней — «Судри» — Юг, в левой — «Аустри» — Восток, в правой — «Вестри» — Запад.* Призвать их силу, шептать молитвы. Настраиваться, забыть о внешнем мире, перейти в мир духов. Разум становится пустым, всё вокруг исчезает, тает в дыму, Окружающее растворяется: стены рассыпаются прахом, вместо крыши и звёзд — белоснежная пустота. Под ногами нет земли, лишь твёрдая платформа — концентрация. Медитация. Тулр находится в воздухе, тулр не в мире телесном — и может воззвать. Выразить свою волю, чётко произнести молитву, показать, что нужно. В тонких руках — подготовленная свеча, в тонких руках — подготовленный сосуд. Вода, в которую капает жир от свечи, пламя, что является проводником. Сосуд, что вместит силу Эйр — молитва. Шептать, шептать, шептать над водой, славить богиню, молить — и отпустить её имя с благодарностью, как вода в сосуде пойдет волнами, как на молитву ответят.
Тулр завершает ритуал.
И воин — открывает глаза.
Под длинную песнь, под низкий голос Виктора, под благословенный запах свеч. Блюдо с освящённой водой прижималось к иссохшим губам воина, Душа его медленно возвращалась. Пустые глаза были обрамлены длинными ресницами, отливали цветом северных лекарственных трав — смотрели прямо на Виктора. Медленно, медленно обретали осмысленность, принимали в себя силу — и руны вонзались в воина. Пальцами Виктора на лбу, шёпотом наговоров: тулр не должен пояснять свои слова, тулр должен делать свою работу. Виктор был хорошим жрецом.
Под пальцами Виктора павший воин обретал свой разум, воин тянулся за пальцами Виктора. Человек, не осознающий себя, прибывший из обиталища духов, всё ещё слишком привязанный к тому, кто вернул его душу.
— Где я?
— Хутор Сигар. Тебе знакомы эти места, воин? Каково твоё имя? — голос Виктора перекатывающийся, словно сам Виктор меняет тон от низа доверху; голос Виктора всё ещё настроен на песнопения, голос Виктора стихает — ласкает слух, вмешиваясь в мысли. Способности тулр — возможно. Возможно, всего лишь особенности Виктора, его матери из дальних стран. Ведь у Виктора тоже тёмные волосы, ведь у Виктора вьются пряди, ведь у Виктора светлы лишь концы.
Тулр кутается в меха, даже несмотря на зажжёный очаг; тулр скользит взглядом по лицу воина, изучая. И ощущая, как изучают в ответ. Виктору нечего скрывать, Виктор расправляет усталые плечи, замечая, как стекают с него на пол меха. Воин ловит их, придерживает — не сводит взгляда с тонкого плеча в льняной рубахе.
— Я потерял одаль, у меня нет двора и семьи. Я Джейс, прозвище же… Его ныне нет — я хочу остаться в вашем хуторе и получить новое имя.
Виктор щурит глаза — такие решения он не может принимать сам. Виктор может посоветовать, Виктор может заглянуть во сны, Виктор может нашептать могучему бонду. Но явно не в ночь — явно не после окончания ритуала, не тогда, когда слабое тело Виктора пробивает озноб. Виктору приходится поднимать меха, кутаться в них, утопая в мягкости, отогревая кости.
— Поговоришь о том следующим днём. Оставайся гостем в моём доме.
У Виктора есть только остывшая похлёбка из злаков и вода с травами. Виктор делится своим поздним ужином, утомлённый обрядом, Виктор делится своей постелью. У него нет предубеждений, нет сил — он валится на лежанку, совсем не беспокоясь о том, что воин, — незнакомый, раненный, но всё ещё воин, — может ему навредить. Среди викингов честь стоит дорогого, а честь воина — вдвойне. На беззащитных не нападают, не таят свои удары в тьме ночи. Разбой — всегда открыто, не скрывая лица, не скрывая намерений, не скрывая оружия. Убийство — тоже; но за убийство следует кровная месть. Или выкуп.
За Виктора мстить некому, он отделился от семьи. Тулр, как и всякий жрец, обособлен; Виктор, как всякий ребенок рабыни, — даже если полноправный, — не желает жить под гнётом.
Желает свободы. Сновидений. Погрузиться в медитацию.
Вместе с ней приходит новый день.
Вместе с новым днём приходит собрание — пускай могучий бонд имеет влияние, пускай он считается главой хутора, общее собрание и голоса всех одальсбондов всё ещё имеют важное значение. Виктор таковым не считается, но в его доме остановился воин. Виктор под хмурым взглядом могучего бонда следовал за ним в его одаль — в комнатушку, огороженную от остального пространства тонкой тканью. Таков был закуток могучего бонда и его супруги, Виктор проходил в темноту дома со своей тростью, Виктор проходил со звоном вырезанных в камнях рунах — и говорил с главой поселения.
Не о воине, оставшемся в его доме, не о своих впечатлениях. Слушал, что скажет ему могучий бонд, слушал о его сновидениях. Закрывал глаза, касаясь пальцами лба постаревшего мужчины, воскрешал его сны — и медленно, медленно говорил. Голос Виктора вкрадчивый, тихий, словно под налётом многовековой усталости; словно ему приходится прилагать силы для того, чтобы раскрыть уста, словно ему приходится нелегко, его тщедушное тело чем-то придавило, что не дает ему задышать полной грудью. Из-за смога внутри безоконного одаля, из-за множества людей и зверей, находящихся в одном доме, болезнь проникает в самые лёгкие, болезнь разрушает тело. Виктор при рождении и так был слаб здоровьем — поэтому его дом маленький, его дом вряд ли станет одалем в будущем, его дом совсем не похож на обыденные. Возводили его другие жители хутора, сам Виктор для того слишком слаб.
Виктор уходит от главы поселения, стоит закончить с толкованием сновидений, стоит закончить с бросками рун для гаданий. Дальше — не его дело. Его дело — грузно опираться на трость, его дело — пройтись по медленно тающим снегам вдаль, вдаль, вдаль — к самому обрыву. К скале, что возвышается над морем: сесть, вытягивая ногу; сесть, упирая взгляд угасающих глаз вдаль — Виктору нужно вздыхать полной грудью, Виктору нужно перебирать вырезанные руны, наблюдая за тем, как волны врезаются в острые скалы. Море скользит узкой змеёй между пород, море пытается поработить землю — до Виктора доходят отголоски капель, до Виктора доходят отголоски боевых кличей там, где-то далеко, где есть корабли. До Виктора доходят звуки — духи, битвы. Прошлое, будущее: в нос забивается резкий аромат, сознание уплывает вместе с волнами, вместе с волнами перемещается вдаль, минуя плоть, минуя телесность. Сознание не сковано недугом, сознание может воспарить, сознание может забыться и блуждать, блуждать, блуждать…
До тех пор, пока до Виктора не донесутся голоса. До тех пор, пока с плеча его, припорошенного снегом, заботливо не стряхнут эти хлопья; до тех пор, пока его не позовут по имени.
— Виктор.
Слегка смущённо, слегка неловко. Возвышаясь в том, в чём его нашли; возвышаясь в робости. Воин под именем Джейс, воин, которому разрешили остаться в их поселении. Воин, которого определили в дом Виктора — потому что (Виктор узнает о том позже) сам воин так захотел. Ведь раны ещё не излечены, верно?
Руки Виктора совсем не похожи на нежные девичьи, Виктор не умеет исцелять, он может лишь призывать силу богов и шептать молитвы, он познал таинство служения силам — не более. Виктор не более чем слабый человек, которому нужно кутаться в меха, который не выдерживает суровой погоды и ветров фьорда, который не может долго жить. Но воин решает остаться в его жалкой лачуге, воин решает обустроить им обоим спальное место. Сначала Виктору — новое, добротное, потом себе. Воин решает заниматься работой слуг — по дому, в помощи Виктору. Воин не трогает жреческие принадлежности, но воин трогает Виктора. Пальцами, мыслями, жестами — намерениями. Воин ничего не говорит — но отказывается идти в набег вместе с другими викингами, когда хутор начинает испытывать голод. Зима выдалась суровой, а Виктор мечется в горячке от болезней: меха его пропитаны потом, руки и ноги дрожат, но он находит в себе силы встать.
Силы подняться, силы опереться на трость и проводить корабль воинов — благословить. Не совсем работа Виктора, но других жрецов нет. Есть лишь Виктор, есть его травы и знания — не более. И травы отдаются воинам, обвязы с рунами покрывают ладони воинов, а знания о том, как лечить, отдаются рабыням, что уезжают вместе с воинами. Женские руки лечат лучше всего, женские руки являют собой воплощение Эйр, женские руки… правильно умеют ласкать.
Виктор не умеет — но почему-то Джейс всё ещё остается рядом. На хмурый взгляд отвечает улыбкой, меняет тряпки на лбу Виктора, когда он вновь страдает от жара. Сопровождает Виктора в лес, когда он уходит собирать травы; подбирает ранние белые ландыши, вплетая их в волосы тулра. А Виктор… Виктор робеет — словно цветок, что прорывается сквозь промёрзлую весеннюю землю, словно цветок скидывает меха: они стекают, стекают к ногам, они устилают землю. Подарок всегда требует подарка, подарок всегда становится честью, мерилом одарившего. У Виктора ничего нет — лишь он сам, лишь меха под его ногами. Они становятся их ложем — в звёздную ночь, в звёздную ночь, что служит для них единением — в звёздную ночь, когда Виктора учат ласкать. Руки мужские, мозолистые, покрытые шрамами — они сжимают его тонкое тело, они укладывают на меха — вновь и вновь, вновь и вновь, пока они не станут непригодны вовсе, пока Виктор не запрокинет голову, вдыхая полной грудью, утыкаясь взглядом в середину неба Мировой бездны — и светлые искры, помещённые в неё, смотрят на Виктора Глазами Тьяцци.*
Джейс остаётся в его доме. Слугой, кому лишь в радость прислуживать; Джейс рассказывает о дальних странах, в которых он жил, о неведомых далях, из которых приплыл. Во фьорд его занесло море — и безграничное море нежности в сердце Джейса заставило его остаться. Заставило отказаться от битвы, от священной битвы — познать другое искусство. Джейс стал кузнецом в их хуторе — ковал оружие, ковал серпы, ковал диковинные фигурки из металла. Напрасная трата — но Джейс уверял, что такие цветы не завянут, что такие цветы останутся вечным даром. И Виктор тоже — останется вечным даром. Не для богов и не для бесславной смерти — для Джейса. Для его сияющих глаз, для его сильных рук.
Для мехов, что несёт Джейс. Раненный, переживший битву с медведем, на свои раны Джейс не обращал внимания. Джейс выискивал зверя, Джейс растерзал его в одиночку — так, чтобы не повредить шкуру. И тушу нёс так, чтобы не повредить своей кровью мех — чтобы у Виктора всё было самое лучшее. Виктор перестал платить мальчишкам за травы, ведь травы приносил Джейс — Джейс приносил всё. Делал больше, чем следует слуге; делал больше, чем следует жене. За медведем отыскал в лесу оленя — из его шкуры самые тёплые одежды. Обряжал Виктора, справил ему новую трость, новую одежду — словно заботливая супруга. Виктор не знал, куда деваться — Виктор принимал, принимал эти дары, в ответ имея возможность лишь водить пальцами по лбу Джейса, пока тот находился головой на его коленях, имея возможность лишь толковать его сны, лишь лечить раны — тела и души. Мог отдать лишь своё золото, лишь свои ценности — но Джейс их не хотел. Джейс видел лишь один дар, и Виктор, — слабый, безвольный, белоснежный под светом сияния снегов фьорда, — мог только отдать.
Отдаться.
Снова и снова.
Пока зима не сменится весной, пока не вернутся корабли — с добычей. Раны Джейса исцелились, Джейс исцелился и сам; Джейс сковал множество вещей для хутора — поддержать крыши, поддержать хозяек одалей, пока их мужья отправились добывать пропитание. Пообщаться с женщинами, чтобы справить для их двора небольшой участок с травами — чтобы Виктору не приходилось рыскать по лесу и напрягать больную ногу. Джейс вёл быт, Джейс вёл Виктора смотреть на сверкающие серебром волны сурового моря, что разлеталось искрами от столкновения со скалами — Джейс жил Виктором. Дышал им. А Виктор познал тепло весны.
Горечь разлуки.
Джейс целовал тонкие, слабые руки Виктора, когда просил у него позволения отправиться в путь — принести славу могучего воина. Принести славу того, кто мог стоять рядом с тулром, принести славу того, кто мог стоять рядом с Виктором. Богатство в их дом, достаточный выкуп, чтобы соблюсти приличия. Но приличий не было — Виктор слышал о том, как говорили, что лучше бы чужеземный воин взял деву с могучими бёдрами, чтобы породила она ему детей, Виктор слышал, как говорили, что лучше бы чужеземный воин услаждал подарками знатную дочь могучего бонда, чтобы статус его повысился. Джейс не слушал — Джейс пресекал такие разговоры, Джейс клялся лишь одному Виктору — и просил позволения. Отплыть, собрать своё богатство, вернуться на родину, чтобы с дарами привечать Виктора.
Виктор смотрел на Джейса: пристально, горько. Не желал заглядывать в сны, не желал прорицать, опасаясь вечной разлуки, Виктор лишь запоминал последнюю близость. Джейс не захочет вернуться: знатный, он явно найдёт приют в своей земле; он явно останется там, где ему должно быть. У Виктора — не должно.
И Виктор отпустил.
Долго смотрел, опираясь на трость, как отплывает их корабль. Разошлись хозяйки других одалей, разошлись жёны и сестры, разошлись дети. Остался лишь Виктор — овеянный звёздами, ощущающий, как волны расходятся дорогим стеклом, как дорогое стекло падает на него, вонзаясь под кожу. Нет серебрянного отблеска — есть лёд, лёд, холод фьорда, в которой заковано сердце Виктора. И даже мех на плечах не спасёт от ядовитой стыни.
Виктор покидает скалистые берега лишь тогда, когда у него отнимаются ноги, а во тьме ночи без звёзд исчезает линия между морем и небом.
Как исчезает в морях Джейс — чужеземец, выброшенный на берег.