Work Text:
Ши Цинсюань вдруг понял, что чувствовал Ши Уду, сердце его вмиг остро пронзило ледяной иглой, она тут же растаяла в этом нежном и горячем, и сердце закровоточило. Он почувствовал вдруг, что его гэ все ещё рядом, пусть его и нет больше на свете, но он есть в его памяти.
Деревья сияли, все белые от инея, воздух был холодным и звонким, как стекло. Снег хрустел под ногами. Ши Цинсюань пытался догнать маленького и быстрого ребенка и никак не мог поспеть за ним, костыль то и дело проскальзывал по льду, на теплую накидку уже налип снег — он, хохоча, уже успел вываляться в снегу. Но чем ближе был берег реки тем сильнее было его беспокойство.
Раздражение Старины Фэна, с которым он крича маленькому Лин-эру было тем же, что и Ши Уду, некогда кричавшего своей маленькой сестрице:
— Лин-эр, мигом уйди со льда! У тебя одного есть хорошенькие теплые ботинки, пусть и никому больше они не по размеру, но мы все равно у тебя их отнимем, если ты сейчас их испортишь! Уйди со льда, он тонкий!
— Смотри, смотри! Тут так скользко! Я почти что лечу! — Лин-эр разбежался и раскинув руки полетел по льду, как маленькая птичка.
- Хватит тебе! Подо льдом спят рыбы, не буди их, а то летом покусают!
Он сам помнил как гэ кричал на него, и сейчас чувствовал его беспокойство — и веселье.
А потом лед все же звонко хрустнул.
И раскололся.
Ши Цинсюань сам вымок до нитки и продрог до костей, вытаскивая ребенка из воды и таща потом на себе к заброшенному деревенскому храму, хорошо хоть, тот был недалеко от реки, потому что некогда был посвящен божеству воды.
Он сам не верил, что в итоге не свалился с простудой, это и удачей нельзя было назвать, чудо, не иначе. Но вот маленький Лин-эр заболел на следующий же день, и с каждым днем ему становилось все хуже.
После того, как Божество Вод и Богиня Ветра перестали отвечать на молитвы, и без того маленькая деревня совсем пришла в упадок, целителя в ней не было; Ши Цинсюань смог выменять заготовленные с лета целебные травы на пару аккуратно выведенных защитных талисмана — и то их взяли из одной только жалости, чтобы старина Фэн мог сохранить остатки достоинства.
Но они не помогли; был конец зимы, но как назло, дни выдались сплошь холодные, будто морозы надеялись извести тех, кто надеялся дожить до весны.
...В столице их не очень-то жаловали, да и земля в городе была дорогой, тем более, участок на котором стоял разрушенный Храм Ветров и Вод был большим, расположенным на пересечении больших улиц, и когда его решили перестроить, их прогнали из столицы. Часть бедняков разбрелась по городу и пригороду, какие-то даже ушли в деревню Водяных Каштанов, Ши Цинсюань мог бы туда пойти, да и, наверное, должен был пойти туда, собрав всех с собой… Но ему так не хотелось пользоваться помощью бывших друзей… Не бывших, нет, Се Лянь относился к нему ровно так же, как и в бытность Ши Цинсюаня Богом Ветра.
Это Ши Цинсюань больше не был прежним; он так хотел прожить остаток жизни лишь своими силами… и вот куда это привело. Наверное, поэтому он в итоге собрал свои пожитки и решился идти к соседнему городку, в лекарскую лавку.
К тому времени как Ши Цинсюань все же собрался выходить уже рассвело, к порогу уже намело пусть и не большой, но самый настоящий сугроб, Ши Цинсюань силился и никак не мог припомнить, видел ли он за свою жизнь такой красивой, плотной и белой метели?
Ему казалось, что он готов. Мать Лин-эра накормила его досыта, Ши Цинсюань как не пытался, но не смог отказаться. «Ешь, сытый не замерзнет» — говорила она. Она же вложила ему за отворот ханьфу начертанный на оторванной полосе от подола юбки угольной палочкой амулет на удачу. Обняла его, посмотрела в глаза и ничего не сказала.
Ему казалось, что он готов: Се Лянь подарил ему свою теплую накидку — это было уже давно и тогда Ши Цинсюань, конечно, пытался отказаться, но Се Лянь так грустно вздохнул: «Сань Лан подарил мне столько новых, что мне все их и не надеть, даже если я стану менять их каждый день всю зиму! Эта теперь мне ни к чему, хотя она была дорога мне. Не люблю, когда хорошие вещи лежат без дела».
— Ничего-ничего, — говорил он, — снег скоро кончится, конечно же я это знаю! И, конечно же, я в этом уверен! Я ведь раньше был Богом Ветра, кому, если не мне это знать.
Но конечно, ветер совсем не слушался его. Это было немного горько, немного обидно и, наверное, справедливо.
Дорога была знакома Ши Цинсюаню, были здесь и приметное дерево; и обветшавшая кумарня с рухнувшей крышей, и бамбуковая роща — стоило только пройти её, и Ши Цинсюань уже думал, что нужно было ему поискать укрытие в ней, пока не кончится метель. Зимние дни были короткими; до города было недалеко, выйдя рано утром бодрым шагом можно было дойти к вечеру, но то - бодрым шагом и в хорошую погоду.
Но дорога уже была пройдена наполовину — что идти обратно, что вперед, все было одно.
И Ши Цинсюань решил срезать через поле.
Но нога его вдруг мягко провалилась в сугроб и он, — он даже не понял, что с ним случилось! Он оказался вдруг весь в снегу, посох упал в сторону, в рыхлый и пушистый снег, так что его ещё нужно постараться было найти. И колено, конечно же, взорвалось болью, Ши Цинсюань решил: всего один миг. Один миг, он переведет дыхание и встанет.
Один только миг, чуть-чуть.
Се Лянь как-то ему рассказывал… Ши Цинсюань сейчас понял что они, оказывается, так много беседовали, хотя казалось бы виделись совсем не часто.
Так вот, Се Лянь ему рассказывал, что холод страшнее всего; иной раз замерзший даже дойдя до дома умирал, но уже не от холода, а когда согрелся, холод был коварен и после него уже тепло могло убить. Рассказывал, что замерзших иногда находили раздетыми, будто перед смертью холод так путал им разум, что тело их начинало гореть и снег казался горячим.
Ши Цинсюань вспоминал, как Се Лянь говорил ему: если ты чувствуешь холод, ты ещё не замерз, когда ты чувствуешь вдруг, что тебе тепло — вот это настоящий холод, тогда то и нужно бояться.
Ему был холодно, безумно холодно, а значит ещё не страшно.
Он медленно поднял взгляд, запрокинув голову, над ним молча, как сама судьба, как мрачный жнец, как смерть, стояла фигура в черном. Он рассмотрел лицо и тут же задохнулся от ужаса — и в тот же момент на сердце потеплело.
Мин И, нет, Хэ Сюань стоял над ним мрачно и безмолвно, как свидетель тишины этой бесконечной ночной метели.
Пришел ли тот спасти его или видеть его смерть — он же пришел, а значит Ши Цинсюань больше не был один.
И Ши Цинсюань, не знал, что ему сказать.
Ши Цинсюань посмотрел за спину Хэ Сюаню — за ним не было следов. Он будто очутился рядом с ним из пустоты. Может, это было Сжатие Тысячи Ли? Или для него нужна была вторая дверь, одна на которой ты чертишь заклинание в месте, которое покидаешь, и вторая, которая ведет в то место, где ты хочешь оказаться? Ши Цинсюаню стало смешно — он даже не мог вспомнить, как правильно исполнить заклинание, которым он сам раньше так часто пользовался. Хотя, к его чести, он ни разу он не чертил эти знаки сам. Это делали — за? Или для — него.
Слеза скатилась по его щеке, ещё не застывшая. Пальцы на руках онемели от холода и не гнулись, а вот колено как на зло все ещё болело.
Ему так жаль было денег, нанизанных аккуратно на толстую крепкую нитку, — которую ещё найти надо было! — спрятанных под отворотом ханьфу, они собрали их с таким трудом… и сейчас его тело замерзнет и он умрет, а по весне кто-то найдет его, и заберет его деньги себе? Ему стало почему-то так горько. Он самонадеянный дурак, всегда таким был…
Хэ Сюань стоял над ним и холодный ветер разметал его волосы, на черную ткань одеяния медленно падал снег.
— Мин… — начал он, опомнился, и попробовал снова, — Хэ-сюн? Откуда ты… Да, я знаю, мне нужно встать, сейчас… Сейчас, совсем чуть-чуть...
Это бледное лицо все ещё совсем ничего не выражало. Но Ши Цинсюань, который тоже никогда ничего не видел на этом лице, всегда чувствовал, ощущал эту звонкую, холодную печаль, отстраненную и неизбывную.
— Ты пришел, чтобы увидеть мой последний вздох? — спросил Ши Цинсюань и сам же понял, что Хэ Сюань ему не ответит, да и не нужен был ему этот ответ. — Хотя, ведь главное, что ты пришел.
Был ли это на самом деле Хэ Сюань; было ли это на самом деле — может, это сон, последний сон, который старина Фэн видит, перед тем, как замерзнуть насмерть в бесконечном белом поле.
Но не важно, был ли это сон, было ли это на самом деле. Не важно, пришел ли Хэ Сюань к нему или это только чудилось; был ли это его самый настоящий, самый близкий, самый нежный друг или же это был его враг, его мучитель и его погибель; не важно даже, как Ши Цинсюань его называл — Мин И ли, Хэ Сюань, — это был один и тот же человек, всегда и только он, и именно он.