Archive of Our Own

Настоящее небо в Зауне — редкость. По крайней мере, в том, который когда-то знал Экко. Обычно над его головой виднелось тяжелое маслянистое пятно промышленного смога, снизу, к тому же, угрюмо подсвеченное болезненно-зелёным неоном от вывесок ночных клубов. Оно нависало, давило на плечи, будто над огромным ржавым котлом взяли и захлопнули крышку, оставив всех жителей Зауна под ней вариться заживо: не выберешься ты отсюда, дружок, разбежался. Запах окислившихся металлов и дешёвых химикатов “красочно” добавлял огонька этой удушающей картине.

Но реальность, где решил остаться Экко, была совсем другой. После победы над Ноксусом, после спасения Джинкс, отправившейся путешествовать на дирижабле и искать себя подальше от места, принесшего им обоим столько боли, Экко всё-таки решил вернуться. Разумеется, не без помощи профессора Хеймердингера, возродившегося в своем мире спустя пару дней после эпической битвы. Ох, как же он сокрушался, что пропустил самое интересное! Заун и Пилтовер пришли к соглашению, только вот ни Экко, ни профессору в этом мире больше места не было. Забытый и списанный со счетов Хеймердингер действительно стал считать своим домом другой, лучший мир, куда им с Экко хоть на немного удалось заглянуть, ну, а Экко… Экко наконец признался самому себе: в этом Зауне ловить ему нечего. Он дал шанс подруге детства, помог родному городу, а дальше можно позаботится и о своём счастье. Которое осталось во вселенной, где он никогда никого не терял. И не потеряет.

Экко осознал это в первый же день, когда открыл глаза в своей комнате над мастерской. Не в подвале с запахом крови и горелой проводки, а просто в комнате обычного молодого человека двадцати лет, где на стенах висели выцветшие плакаты музыкальных групп, а в углу тихо жужжал прототип Z-привода. За окном светило настоящее солнце. Не пробивалось сквозь вечный смог, а почти по-пилтоверски блистало. И рядом, уткнувшись носом ему в плечо, спала она.

Паудер.

Не Джинкс — эта синеволосая тень с безумным смехом и светящимися розовым шиммером глазами, — просто Паудер. Волосы короче, на плечах и ключицах набитые ещё в пятнадцать, как она случайно сболтнула, татуировки: крошечные шестерёнки, ракеты и одна-единственная бомбочка в форме сердца. Никаких голубых облаков. Она так умиротворённо спокойно дышала… Экко не удержался и аккуратно провёл пальцами по её щеке — Паудер улыбнулась во сне, и Экко сглотнул: её улыбка словно бы и почти не изменилась с тех пор, как он ненадолго ушёл.

Z-привод с тех пор лежал в ящике стола, под старыми чертежами и ржавыми гайками. Больше он не нужен. Всё правильно. Всё хорошо. Слишком хорошо, чтобы рисковать.

Только вот сегодня ночью — Жанна знает зачем — Экко всё-таки притащил его с собой.

В переулках Зауна больше не осталось ни следа удушающей взвеси, зато обнажилось то, о существовании чего многие дети Нижнего города в мире Экко знали лишь по картинкам в старых книгах — небо. Бархатно-чёрное, огромное, как уютное теплое одеяло. Заун и Пилтовер сегодня праздновали вместе. Метеорный поток Леонид — или, как его называли в старых рунтеррских легендах, «Слёзы Предвестника» — обещал стать самым ярким за последние сто лет. Верхний город искрился: золотые фейерверки взрывались над Академией, хрустальные башни лучились, а по мостам текли толпы в белых и золотых мантиях. Нижний город отвечал, как умел: кострами на крышах, самодельными ракетами из труб, громкой музыкой из старых динамиков и смехом детей, которые бегали по переулкам со светящимися палочками.

— Пошли, я уже заприметил нам точку обзора, — Экко приглашающе махнул рукой.

Паудер вскинула бровь и прищурилась, весело сложив руки на груди, будто говоря: ты точно опять что-то придумал и уже не отступишь. На её запястье сверкнула свежая, ещё не до конца зажившая татуировка в виде маленькой шестерёнки. Паудер сделала её три недели назад в честь мастерской Экко. Он тогда не нашёлся, что ответить и просто благодарно-неловко кашлянул в кулак.

— Далеко? — Паудер взглянула наверх, сложив ладонь наподобие козырька.

— Нет. Ну-у-у... Немного, — слегка запутался в показаниях Экко, чем вызвал негромкий смешок.

Старая ветряная турбина на северном краю Зауна, бывшая в родном мире Экко пунктом наблюдения Поджигателей, давно не работала: её лопасти заржавели, но каркас устоял, и если знать, где поставить ногу, а где держаться левее, можно было добраться до самой верхушки за двадцать минут.

Паудер добралась за четырнадцать и с победоносным видом взирала на Экко сверху вниз, когда он наконец-то перевалился через последний поручень. Она нацепила любимую куртку с яркими заплатками, которые Экко когда-то пришил сам. Точнее, не сам Экко, а тот, кто был тут до него, но Экко уже свыкся с подобными странностями. Джинсы с цветастыми обвесами низко сидели у Паудер на талии и… ни одной гранаты на поясе. Только маленький бумажный пакетик с орешками в кармане — купили внизу на ярмарке.

— Какой ты медленный, — беззлобно сообщила Паудер констатирующим факт тоном.

— Я нёс рюкзак. И страховал на случай, если ты упадёшь.

— Я тоже несла, — в подтверждении своих слов, Паудер тряхнула сумкой, которую уже успела снять со спины.

“Твой рюкзак весит в три раза меньше!”

Вслух, правда, Экко этого решил не уточнять. Потому он просто отдышался, поднялся на ноги и осмотрелся. Далеко справа Пилтовер сиял золотыми огнями мостов, а Заун внизу гремел привычным суетливым гулом и мерцал, словно отражение неба. Его огни намного мягче тех, что Экко запомнил в другой реальности. Вместо агрессивных вспышек сирен теперь теплый свет из окон жилых домов, янтарные гирлянды уличных кафе, далёкие отблески сварки — строительство, не разрушение. Зато между ними и звёздами больше не было абсолютно ничего. Только приветливое пушистое одеяло сладкой черноты.

— О, — только и смогла проговорить Паудер.

Просто «о», и Экко её прекрасно понял. В этом «о» куда больше эмоций и поэзии, чем в любой песне Хеймердингера, да простит его профессор.

Они вместе расстелили старый плед, который Экко запихал в рюкзак вместе с термосом и конфетами, и сели рядышком, закинув руки за голову. Металл турбины чуть покачивался на ветру, точно дышал. Когда-то, в другой жизни, здесь было бы опасно, теперь же турбина превратилась в старый шрам города, который больше не болит.

Паудер, прижимаясь к плечу Экко так, что он чувствовал её тепло через тонкую ткань своей рубашки, увлеченно болтала ногами над пропастью. В этой вселенной он перестал носить броню: нет нужны в щитках на коленях и в защите на груди.

Паудер фыркнула, засунув в рот засахаренный миндаль из пакета, и шутливо толкнула Экко плечом.

— Хеймердингер сказал, будет красиво. Если он наврал, я нарисую ему усы на статуе.

— Он не наврал.

По привычке Экко коснулся диска Z-привода на груди, который больше не требовался для спасения жизней. Не нужно переигрывать драки, возвращать павших товарищей или исправлять роковые ошибки, ведь ошибок в принципе больше не существовало. Вандер, как и Бензо, жив, Силко нашёл легальный способ вести дела, а Паудер…

Паудер рядом.

— Смотри!

Первая светящаяся нить прошила небо. Сначала лишь тонкая царапина света в вышине, словно кто-то чиркнул пером с люминесцентной краской по чёрному холсту. За ней вторая, третья. Небо расчертили золотые и серебряные росчерки, метеорный поток Леониды штормом ворвался в атмосферу Рунтерры. Десятки, сотни огней срывались с зенита и неслись к горизонту, сгорая в плотных слоях воздуха: бело-голубые, как разряды хекс-кристаллов, золотые, как настоящее солнце, которого раньше так не хватало, и, Жанна, есть даже алые!

Паудер замерла. Пакет с орехами выскользнул из её пальцев, она даже не заметила: подалась вперёд, поглощая взглядом эту красоту. Потом упал ещё один метеор. И ещё. Они появлялись всё чаще, и Паудер начала считать их вслух — один, пять, восемь — сбилась, засмеялась, и начала сначала. И тут случилось то, ради чего Экко был готов отдать все свои прошлые жизни. Последний метеор в несколько раз ярче остальных с длинным хвостом, словно кто-то разорвал небо от края до края, пронесся в ночи, оставляя за собой зеленоватый след. Он не гас секунды три. Всё вокруг — металл, плед, лицо Паудер — на миг окрасилось в тот же цвет.

И тут Паудер засмеялась.

Откинув голову назад, просто беззаветно засмеялась. От неожиданного восторга, от того, что этот огромный горящий камень сейчас, вот прямо сейчас пролетел прямо над ними! Это смеялась не Джинкс своим ломаным, царапающим, смешанным с рыданиями хохотом, — это смеялась Паудер. А у неё смех звонкий, как колокольчик, и безумно искренний. Она смеялась, как в детстве, когда они воровали горячие пирожки у пекаря и убегали по крышам, когда она впервые запустила свою самодельную ракету и та красиво улетела ввысь. Паудер зажала рот ладонью, щурясь от света, указала другой рукой на небо, и в этом движении было столько забытой лёгкости, что Экко замер, залюбовавшись. Идеальный момент. Чистое совершенство, которое в нормальном течении времени длится лишь миг. Ветер трепал у Паудер чёлку, превращая волосы в жидкий ультрамарин. Экко не мог оторвать от нее взгляда, и внутри него разливалась горячая, щемящая нежность. Он готов отдать всё, что у него есть, всё, чего он достиг, лишь бы этот звук, лишь бы этот смех не прекращался.

Звёзды начинали угасать, татуировки-шестерёнки на запястье Паудер поймали остатки света. Мгновение, совершенное в своей хрупкости, вот-вот должно закончиться…

«Нет», — Экко тряхнул головой. — «Я не отпущу это так быстро».

Ладонь легла на бедро, пальцы быстро нашли холодный металл Z-привода. В прошлом Экко чувствовал боль переломов, которые исчезали при перемотке времени, но всё равно оставались в памяти. Он исправлял ошибки, стирал роковые слова, уворачивался от пуль. Каждое использование машины времени — борьба за жизнь.

Сейчас это борьба за счастье.

И Экко крутанул кристалл.

Мир дёрнулся, смазываясь в цветное пятно. Гравитация на секунду исчезла, желудок подпрыгнул к горлу. Звуки смеха Паудер всосались обратно в гортань. Светящиеся хвосты метеоров втянулись в небо, как перемотанная кинопленка.

Вспышка.

Паудер снова подалась вперёд. Гигантский метеор снова прорвал атмосферу. И она снова засмеялась. Экко закрыл глаза, позволяя этому звуку впитаться в барабанные перепонки. Сначала он жадно вслушивался в каждую ноту её голоса, потом всматривался в хрупкую фигурку, пока не заметил одну новую деталь: её пальцы от восторга сжались на краешке лопасти до побеления костяшек.

Ещё раз.

Щелчок.

В третий раз Экко смотрел только на её профиль. На то, как свет звезды очерчивает линию её носа, губ, подбородка. Как дрожат её ресницы. Как блики играют в её синих, невероятно живых глазах. Как очаровательно морщится её нос, когда она улыбается.

Щелчок.

В пятый раз Экко впился взглядом в её запястья, в ту самую шестерёнку, в то, как свет метеора отражается в капле пота на её виске.

Щелчок.

В десятый раз просто положил подбородок Паудер на плечо и закрыл глаза, чувствуя, как её тело вибрирует от смеха. Экко просто растворялся в моменте, моменте, который существует, целый и невредимый, снова и снова, как монета, которую подбрасываешь и ловишь, подбрасываешь и ловишь. Он не пытался ничего изменить: нечего было. Всё и так правильно — небо, турбина, плед, Паудер под боком.

Экко не воровал время, чтобы успеть что-то исправить. Он просто не хотел, чтобы оно заканчивалось.

Ещё раз.

Свет. Её смех. Зелёный след, три секунды.

Ещё раз.

Свет. Её смех. Три секунды.

Ещё раз.

— Смотри! — в пятнадцатый раз выдохнула Паудер. Жанна, в её голосе столько жизни, сколько нет во всем Пилтовере.

На каком-то счёте Экко перестал считать. Просто нажимал. Снова. И снова. Где-то на краю сознания бились мысли, как же глупо тратить заряд на это, ведь Z-привод не бесконечный и лучше бы поберечь его на что-то важное.

И все равно каждый раз нажимал снова.

Кристалл Z-привода нагрелся под ладонью Экко, запульсировал, как живое сердце. Экко знал: пора отпускать. Нельзя жить во временной петле вечно, даже если она так прекрасна. Будущее — то, что наступает, когда ты перестаёшь держаться за прошлое.

И он медленно убрал руку с привода.

Звезда прочертила свой путь и бесшумно погасла где-то над морем, после чего смех Паудер превратился в длинный восхищенный вздох. Она расслабилась, откидываясь на его грудь, и мир вокруг вернул свою обычную скорость. По рёбрам мазнула легкая меланхолия, похожее чувство бывает, когда дочитываешь хорошую книгу и несколько минут просто сидишь с ней, не хочешь открывать снова, потому что тогда момент первого прочтения пропадёт. Но и отпускать не хочешь.

Экко провёл здесь примерно час времени. Для Паудер прошло десять секунд.

— Ты видел? — воскликнула она. — Видел, какая огромная? Эм, ты чего завис?

— Видел, — хрипло усмехнулся Экко. Перегрузка от многократной перемотки всё-таки дала о себе знать: в висках стучала кровь, реальность казалась немного зыбкой, словно он стоял на качающейся палубе корабля. Глаза щипало то ли от ветра, то ли от того, что он только что прожил целую жизнь в одном мгновении.

Паудер мгновенно поняла: что-то не то. Она резко повернулась, пытливо и как-то слишком проницательно заглядывая Экко в лицо. Кажется, догадалась, что он сделал.

— Малыш... — тихо протянула она, нежно касаясь его щеки ладонью. — Ты опять жульничал?

Экко слабо улыбнулся, накрывая её руку своей.

— Ну… Чуть-чуть.

— Зачем? — В её голосе не прозвучало ни намека на упрёк, только лёгкое удивление. — Никто же не умер.

Экко вздохнул и посмотрел в самые родные на свете глаза.

— Просто ты так красиво смеялась, что я хотел послушать ещё раз.

Губы Паудер в изумлении приоткрылись — ему что, удалось застать её врасплох? Она отвела взгляд, смущённо теребя край своей футболки, только вот уже спустя пару секунд заулыбалась.

— Дурачок, — она беззлобно фыркнула и потянулась к его губам. — Я могу смеяться просто так сколько угодно раз, тебе не обязательно ломать вселенную. Завтра будет новый день. Обещаю, вместе мы придумаем что-нибудь ещё круче.

— Лови момент, — жарко шепнул ей Экко перед самым поцелуем, зная: у привода ещё есть заряд, но он не нажмёт его сейчас. Потому что этот момент он оставит идти своим чередом. Ведь сейчас они в лучшем времени, в котором когда-либо жили.