Work Text:
Ричард бледный, как выходец. У него круги под глазами, залом морщинки на переносице, а рот сложился в жёсткую бесцветную линию.
– Привет. – Рокэ выходит встречать его в коридор, помогает стянуть с плеч куртку.
– Привет. – Ричард уворачивается от его рук, наклоняется развязать шнурки.
– Ужинать будешь? Там…
– Нет, спасибо. – Утомленно, безо всякого выражения.
Хлопает дверь ванной, а Рокэ так и остаётся стоять в коридоре с пахнущей зимним воздухом курткой в руках.
Это началось где-то неделю назад, сначала едва заметно: Дикон всё дольше задерживался на работе, и голос его по телефону звучал глухо и бесцветно. Рокэ тогда сказал, давай я приеду, ведь скоро Излом, давай встретим вместе, ты ведь всё равно в Олларии сейчас – в этом году Ричарда со всей командой снова отправили в столицу на все изломные праздники – и мне тоже нужно туда по делам, да, кошкина дипломатия, ты же знаешь, так давай я приеду, давай побуду с тобой, радость моя. И вот уже три дня прошло с тех пор, как Рокэ забрал Ричарда из гостиничного номера в свой пентхаус, а радость, казалось, продолжала утекать сквозь пальцы из их крохотного мирка вместе с теми крупицами света, которые Золотые земли каждый день теряли с приближением самой длинной ночи в году.
На самом деле Рокэ Дикона почти не видел: сам был до кошек занят на официальных мероприятиях по случаю конца года, а Ричард приходил с дежурств поздно, усталым, с пепельно-серыми тенями под глазами, и почти сразу шёл спать. Сперва, когда Рокэ только приехал, Дикон всё лез к нему с объятиями, шутил, смеялся – а потом его улыбка словно угасла вместе с неуклонно становящимся всё короче днём. Сначала его юноша перестал улыбаться, потом стал немногословен и хмур, а сейчас вот – почти что замолчал совсем, и Рокэ совершенно не знал, что с этим делать. Хотелось украсть его, увезти назло всем рабочим графикам в Алвасете, кормить апельсинами с рук – нет, конечно, апельсины Рокэ ему привёз, привёз вместо солнечных лучей и тепла, которые никак было не запрятать в чемодан, но они, кошки, так быстро закончились…
В этом Рокэ всегда был хорош: осыпать подарками, избаловать, залюбить до ветра в голове и дрожи в коленях – и в прошлой жизни, и в этой. Дарил Дикону одежду, украшения, лошадей, да даже те кошкины внедорожники для Талигспаса, и апельсины, и лазанью ему заказал сегодня с пылу с жару из какого-то шикарного ресторана, вот только… Только тогда, на излёте Круга Скал, избалованный милостями Первого маршала юноша всё равно оставался несчастным, это Рокэ сейчас очень хорошо понимал. Оставался, поэтому не пошёл за Рокэ, не доверился, отвернулся. Нужно было заботиться о нём как-то иначе, но как, если в этой жизни его Ричард – уже не нескладное недоразумение, которому можно залечить руку, спеть под гитару, одурманить вином, спасти от дуэли, отнести спящего в постель, а тан Окделл, Повелитель Скал, который сам чуть что спасает соберано от всяких напастей, подставляя твёрдое плечо? Рокэ не знает. Но он очень хочет разобраться.
Он вешает диконову куртку на одёжный крючок, с минуту задумчиво стоит под дверью ванной, перекатываясь с носков на пятки, размышляя, зайти или нет. Баловник растянулся поперёк коридора, охраняя личное пространство хозяина, и в итоге Рокэ приходит к выводу, что прав пёс: лучше Дикона сейчас не тревожить, дать ему побыть в тишине, одному. Он знает, что Ричарду нравится их ванная, потому что кафель, в отличие от кирпича и бетона, совсем не разговаривает.
Совсем чуть-чуть приоткрыв дверь под тихое ворчание Баловника, Рокэ кладёт на пол ванной чистую пижаму и уходит в гостиную: смотреть с Моро новый сезон “Дикой туберозы”, параллельно сражаясь с тремя стопками рабочих документов. Втайне он надеется, что Ричард присоединится к нему, что передумает и соблазнится лазаньей, ждущей его на кухне под сохраняющей тепло крышкой, но через четверть часа следом за дверью ванной сразу же скрипит тихонько дверь спальни. Стучат мерно когти Баловника по полу: цок-цок-цок.
Рокэ вздыхает, поднимает голову от бумаг, смотрит в окно. Снежинки в темноте – большие, влажные, тяжёлые – летят быстро, как падающие звёзды. Не надо даже выглядывать на улицу, чтобы догадаться, что эти похожие на рой насекомых-альбиносов белые комочки тают, едва долетев до земли. Это ведь будет их первый Излом вместе. В мечтах Рокэ они с Диконом валялись бы в постели всё изломное утро напролёт, целовались бы лениво, никуда не спеша, открывали бы подарки, а по телевизору наткнулись бы случайно на старый-старый фильм о Золушке – а Дикон ведь – почти что Золушка, его великая любовь, которую Рокэ узнал только Круг спустя. И можно было бы почти задремать, слушая песню из финальных титров, а вечером можно было бы позвать Ли и Милле, и Хорхе, если он сможет прийти, и друзей Дикона, и…
Мечты Рокэ тают, как садящиеся на подоконник снежные комочки. Как-то не складывалось у них всё, не получалось, и праздника не выходило, и мальчик его так устал, ходил как в воду опущенный, да и сам Рокэ, признаться, с трудом справлялся. Кошки, ну почему у него вечно всё вот так? Хотел ведь как лучше, думал, что его любовь исправит какие-то прошлые ошибки, а в итоге Дикон рядом с ним даже не улыбается больше. И это – когда на носу Излом – их первый праздник.
Когда Рокэ заходит в спальню, Дикон уже спит. Отключился прямо поверх одеяла, даже не погасил ночник. Бедный мой, мальчик мой, хороший, что же ты делаешь, ты же совсем себя не бережёшь, думает Рокэ, отводя непослушную прядь волос с такого родного, такого измученного сейчас лица. Он гасит лампочку, аккуратно переворачивает Дикона на бок, вытаскивая из-под него одеяло, укрывает широкие плечи, сам ложится рядом. А Ричард вдруг как-то съёживается весь, подтянув к груди колени, и шепчет еле слышно, но так пронзительно, больнее крика, что у Рокэ мурашки по спине: “Мама…”.
– Радость моя, ш-ш-ш, не надо, всё хорошо, – бормочет Рокэ, прижимая Дикона к себе, баюкая в своём объятии, целуя во взлохмаченную, ещё самую чуточку влажную после душа макушку. Ричард не просыпается, тычется носом слепо ему в плечо и, кажется, начинает дышать ровнее. Завтра, обещает Рокэ себе самому, укоризненной в темноте тусклой белизне потолка, тихому посапыванию спящих собак, завтра он проснётся и мы поговорим. А сейчас пускай спит.
На следующее утро Рокэ просыпается один в пустой кровати. На подушке Дикона записка – нет, какой же он старомодный всё-таки – “Вызвали на спас, буду поздно”.
Рокэ кажется, что, если его заставят высидеть ещё одно торжественное собрание или конференцию, он запихает себе в горло эту до кошек дорогую авторучку и выпрыгнет в окно. Но нет, вроде бы эта последняя. Лионель Савиньяк смотрел на него с всё растущей тревогой последние полчаса, как будто ожидал, что Рокэ сейчас бросится на Ги Ариго и начнёт его душить. Рокэ и правда сдержался с трудом, особенно когда в ответ на вопрос журналиста о том, насколько столица подготовлена к грядущему похолоданию и обильным осадкам, мэр заявил, что объём осадков зависит не от городских властей, а исключительно от воли Создателя. Придурок Ги совсем не учится на своих ошибках, что в той жизни, что в этой, и у Рокэ до сих пор по старой памяти иногда руки чешутся, но кто старое помянет, особенно на Излом, тому, как известно…
– …серпантин в глаз!
– Что? – Рокэ отвлекается от раздумий, выходя из большого стеклянного лифта в не менее большой и не менее стеклянный холл первого этажа.
– Да, говорю, младшие наши развешали столько изломной мишуры по всему дому, что мне буквально попал серпантин в глаз. -- Одной рукой Эмиль Савиньяк держит Рокэ под локоть, а зажатой в другой подарочной бутылкой эпинского размахивает для наглядности. Как взрослому адекватному человеку может попасть в глаз серпантин, Рокэ не очень понятно, но он решает не уточнять.
– Да это Арно постарался, – объясняет подошедший с другой стороны Лионель, плотнее закутываясь в шарф. – Вальхен, ты же знаешь, не из таких.
– Ну да, он больше как ты, Ли, любит, чтобы потише, без излишеств. А как твой мальчик, Росио? – интересуется Эмиль. – Он как Излом любит отмечать?
– Ну-у… – Что им сказать? Что его мальчик за последние пару дней сказал Рокэ от силы слова четыре. Что Рокэ вообще не уверен, будут ли они в такой обстановке вообще отмечать хоть что-нибудь? Конечно, Леворукому понятно, что это всё стресс, переработки в горячее время перед праздниками… Точно! Праздник! За всеми тревогами и завалом на собственной работе Рокэ совсем про это не подумал. Нужно просто подарить юноше праздник, сделать что-то, что его порадует. Да хоть развешать, как этот вечно пышущий энтузиазмом и энергией вихрь Арно Савиньяк, мишуру по всей квартире. Или, может, купить собакам игрушечные оленьи рожки? Ли и Милле точно бы шутку оценили. А Дикон? Что оценит Дикон?
– Народ, – возвещает Рокэ, когда они выходят на улицу сквозь крутящиеся – и снова стеклянные – двери. – Мне очень нужно что-то, чтобы сделать праздник. Срочно.
Вселенная, кажется, слышит его запрос и хочет немедленно дать ему знак. Ветер швыряет пригоршню мелких снежинок ему в лицо, Рокэ промаргивается, смотрит вперёд, на словно усыпанную тополиным пухом площадь. Солнце выкатилось из-за молочно-белых облаков, как большой оранжевый апельсин, и в его золотом свете высотки Оллария-сити кажутся полупрозрачными, невесомыми. Порыв ледяного ветра вздымает в воздух россыпь мелких снежинок, они бликуют, искрятся на свету, кусаче щекочут щёки роем рассерженных пчёл. Рокэ втягивает носом морозный воздух, полной грудью вдыхая запах зимы, снега, смолистой хвои… Стоп, хвоя. Откуда здесь пахнет хвоей? Он оборачивается и видит в углу площади небольшой, обтянутый зелёной защитной сеткой ёлочный базар. То, что надо! Рокэ выпутывается из крепкого захвата близнецов и устремляется прямо туда, на ходу крича:
– Подождите, я сейчас!
– Ну что, как тебе?
Моро задумчиво склоняет набок голову, в его больших чёрных глазах отражается золотой свет ёлочной гирлянды. Рокэ делает пару шагов назад, чтобы тоже полюбоваться творением рук своих: роскошное изломное древо – высокое, пушистое, пахнущее смолой и зимней свежестью, – которое Рокэ едва удалось поместить на заднем сиденье своей машины, а потом с боем занести сначала в лифт, а после, отдуваясь и тихонько перечисляя по именам всех закатных тварей, в квартиру, стояло теперь посреди комнаты, завёрнутое в золотую гирлянду, как подарок в яркую обёртку, и увешанное разноцветными шарами, как кэналлийскими апельсинами – спасибо, Создатель, доблестным курьерам из службы доставки, умудрившимся привезти ему всё это богатство вовремя. Рокэ не помнит, когда он, погрязший в своих должностных обязанностях, ставший незаметно для себя таким взрослым и серьёзным, последний раз выкраивал время, чтобы нарядить изломное древо. Но сейчас ему кажется, что вышло по-настоящему хорошо, и внутри распускается крохотное семечко гордости и какое-то почти детское счастье. Последний штрих, решает он, вынимая последний ярко-красный шар из коробки, когда в замке входной двери поворачивается ключ. Моро с радостным лаем несётся в прихожую, а Рокэ кричит через плечо:
– Привет, родной, иди сюда, смотри!
Он оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, с каким выражением лица Ричард застывает на пороге комнаты. И с ужасом видит, что на лице у юноши нет и следа той радости, о которой так мечтал Рокэ: только боль, только испуг.
– Дикон, – бормочет Рокэ, – а я тут…
– Это что? – Ричард скрещивает руки на груди и смотрит так, как будто Рокэ смертельно его обидел, и, кошки, это задевает, это злит, потому что вообще-то Рокэ так старался для него, и он цедит холоднее, чем намеревался:
– А на что это похоже, по-твоему? Изломное древо.
– Ты что, с ума сошёл?! – Ричард вдруг почти срывается на крик, так что Рокэ от неожиданности роняет свой красный шар. Тот ударяется об пол и разбивается на тысячу сверкающих осколков. – Скажи мне, что ты хотя бы проверял сертификацию!
– Какую сертификацию?
– Древесной фермы! Или откуда ты достал… это?! – Ричард обводит древо широким жестом, и Рокэ уже не злится, Рокэ в панике, потому что видит, как у Ричарда дрожит рука.
– Ричард, успокойся. – Рокэ перебирается через россыпь осколков на полу, шагает к нему. – Что за фигня, какая ферма?
Но Дикона уже трясёт.
– Ты в курсе вообще, как это опасно? Знаешь, как может полыхнуть? Знаешь, что нужно обязательно проверить, всё проверить, а если проводка, а если замыкание, а если пересушить, не увлажнил вовремя срез на стволе и всё, понимаешь, конец, и…
Рокэ не даёт ему договорить: сгребает в охапку, тащит прочь из гостиной. Юноша – какое уж там, не юноша давно, нет, тан Окделл – тяжёлый, кошки, твёрдый и незыблемый, но Рокэ тоже к своему тренеру по фехтованию после больницы не зря ходил.
– Пусти! Надо его убрать, надо проверить… – Ричард всхлипывает, пробует вырваться, но Рокэ не пускает.
– Я всё уберу и проверю, но сначала мы позаботимся о тебе, ладно?
Наконец-то – дверь в ванную, его спасение.
– Раздевайся. И полезай под душ, живо.
Он помогает: тянет с Ричарда свитер, нательную майку, открывает кран, пока Дикон выпутывается из джинсов. Включает душ, когда юноша забирается в ванну и скрючивается в ней, обняв руками колени.
– Всё, всё, тише. – Рокэ льёт горячую почти воду на его обнажённые плечи, растирает ладонями спину.
– Простите, монсеньор… Простите меня… – Ричард всхлипывает, отворачивается, а Рокэ шипит, чтобы не болтал глупостей, и не даёт вывернуться из рук, гладит ласково, нежит, пока не успокаивается дрожь, пока не приходит время сменить струи тёплой воды на пушистое полотенце.
– А вот теперь ты мне всё рассказываешь. Ну, в чём дело?
Они лежат на постели, и Рокэ прижимает Дикона к своей груди, рассеянно целуя его во влажную после купания макушку.
– Ни в чём. – Ричард прячет нос в вороте его пижамной футболки.
– Дикон, – мягко зовёт Рокэ.
– Это глупости, монсеньор, я не могу, мне очень стыдно, вы же хотели, как лучше, а я на вас накричал и всё испортил… Простите меня.
– Юноша. – Рокэ гладит его по голове, зачёсывает пальцами волосы со лба. – Неужели вы думаете, что я стану вас осуждать?
– Не станете?
– Не стану.
Он льнёт к Ричарду ближе, как только может близко.
– Создатель, я ведь только хочу, чтобы ты счастлив был, Дикон. Я просто хочу понять.
И тогда Ричард шепчет на ухо ему совсем тихо:
– Я боюсь его.
– Кого, хороший мой?
– Излома.
Рокэ приподнимает голову, заглядывает ему в лицо, а Ричард продолжает, измученно хмурясь:
– И я не могу смотреть на украшения, на гирлянды, потому что всё, что я вижу – это хаос и смерть. Я не могу… праздновать это. Я знаю, ты хочешь праздник, но для меня… не теперь. Не когда каждый второй наш вызов – это сгоревшее изломное древо. Не когда мама отравила Бьянко. Не когда повелители… А что если мама, Айрис… А если ты… Несчастный случай какой-нибудь, да хоть тот же пожар… Я так боюсь потерять тебя, Рокэ.
Создатель, как же он облажался. Рокэ прижимает Дикона к себе, целует в лоб, в висок, в переносицу, бормочет:
– Ох, Ричард… Милый мой, mi tesoro, прости, прости меня, какой же я идиот, Дикон… В этот раз всё будет не так, всё будет хорошо, я тебя не оставлю, и плохого ничего не случится, слышишь? А даже если случится, у нас есть твой Талигспас.
– А если мы не справимся, если…
– Дикон. Ты ведь там не один. Вместе мы справимся. До этих пор всегда справлялись.
– Ты думаешь?
– Конечно. А сейчас засыпай, хороший мой. Больше никаких пожароопасных инициатив, обещаю.
Окна штаба Талигспаса сияют в ночной темноте тёплым золотым светом. Рокэ они напоминают огни маяка дома, в Алвасете, и он думает, что Талигспас – такой же маяк для заблудших душ, скитавшихся целый Круг по Бусинам Ожерелья, чтобы сегодня, в самую длинную ночь в году, встретиться здесь. Снег валит крупными хлопьями – наконец-то похолодало, – и на улице уже намело приличные сугробы. В свете из окон снежинки искрятся золотом. Холодно: Рокэ заставил-таки Дикона надеть шапку. Ладонь Ричарда в его руке тёплая, крепкая, он переплетает их пальцы, гладит Рокэ подушечкой большого по тыльной стороне ладони.
– Ты точно уверен?
– Что хочу встречать Излом в компании маньяков с синдромом спасателя, юноша? Определённо. – Рокэ предложил это сам. Чтобы Ричард провёл этот Излом там, где ему спокойнее. Слушал, как Дикон по телефону договаривается о дежурстве в изломную ночь, и думал: “Да, так правильно”. – Кто там будет сегодня с тобой дежурить? Йоганн? Или Норберт?
Признаться честно, Рокэ всегда путал имена торкских близнецов.
– Вроде как они оба хотели, – откликается Ричард. Ну слава Создателю. Хотя бы не придётся тыкать пальцем в небо.
Дикон придерживает для Рокэ дверь, отряхивает снег с его шапки. Баловник и Моро стараются поскорее уйти с холодной улицы, встряхиваются от снега, окатив всё вокруг фонтаном мелких ледяных брызг.
– Ты похож на Рамиро. Только мешка с подарками не хватает.
– Ага, а тебе бороду приклеить, и будешь, как святой Алан. Вон, уже от снега весь седой. – Рокэ аккуратно проводит рукой по выбившейся из-под шапки ричардовой чёлке.
– Явились наконец? – Они оба подскакивают от неожиданности. Чем-то жутко недовольный Жиль Понси в не менее жутком свитере с оленями опирается плечом о дверной косяк.
– Жиль! – удивляется Ричард. – А ты…
– Счастливый есть излом! – за спиной у Понси появляются ужасно довольные близнецы Катершванцы. – Мы вас очень ждать!
Они утягивают Дикона и Рокэ в общую комнату: здесь нет изломного древа, зато повсюду развешаны золотистые бумажные эсперы и серебристые снежинки, на столе громоздятся фрукты и сладости – их как раз заканчивают раскладывать Жан и Клаус, – а в углу у стены притулился мрачный Эстебан Колиньяр – по-видимому, причина недовольства Понси.
– Парни, вы зачем же все… – начинает Ричард, но не успевает договорить: снаружи раздаётся какой-то шум, а потом нестройный хор голосов выводит слегка мимо нот, но очень старательно:
– …Надорский Алан знаменит сердечной добротой, так будь же, эр, и ты к нам добр, пусти нас на посто-о-ой!
В зал вваливаются весёлые, раскрасневшиеся, запорошенные снегом Марсель, Марианна и Коко Капуйль-Гизайль.
– Ну и погода! Там сейчас всё к кошкам заметёт!
– Вот это да! – восхищается Рокэ. – Вы прямо как трое из Торки. Марианна, дорогая, тебя и по телевизору сейчас будут передавать?
Марианна смеётся:
– Рокэ, ну ты и лис. Бросай его, Дикон, иди к нам. Баловник, радость моя, иди к маме!
Пёс, конечно, тут же бросается к ней, несмотря на диконово жалобное:
– Он мокрый, осторожно!
– Господа, я принёс эпинское! – громогласно возвещает Коко.
– Господин Констанс, мы не пить. – Норберт – или Йоганн? – кто из них повыше? – мягко, но решительно забирает у него бутылку. –Мы есть на службе.
– Да зачем же вы все пришли? – спрашивает наконец Ричард, и все взгляды в комнате устремляются на него. – На дежурстве же только мы с братьями, и Рокэ вот… захотел с нами посидеть.
Все присутствующие так или иначе в курсе их ситуации, но Дикон всё равно краснеет смущённо, и Рокэ засматривается.
– Так и мы захотели, тан, – откликается от стола Клаус. – Чего нам, без вас, что ли, Излом справлять, жабу его соловей?
– Без вас скучно, – соглашается Жан.
– Методичка начинающего специалиста по лечению душ людских, – замечает Понси, принимаясь очищать от кожицы мандарин, – рекомендует проводить праздники среди людей, объединённых общим делом.
– Так это ты всех позвал, Жиль?
– Я? Нет. Я только Колиньяра притащил, остальные сами пришли.
– Да я тоже сам пришёл, не начинай, – бухтит Колиньяр.
– Но ты долго не соглашался, – возражает Понси.
– Да я думал, что к сестре праздновать пойду, ну что ты опять начинаешь…
– Я… – бормочет Ричард, сжимая ладонь Рокэ мёртвой хваткой. – Ребята, спасибо…
Йоганн – или Норберт? – от души хлопает Дикона по плечу, так что тан Окделл с трудом удерживается на ногах:
– Не за что!
Забытый кем-то на диване раскрытый ноутбук вдруг разражается трелью входящего звонка.
– Это Хорхе звонит! – сообщает Марсель. – Привет, Хорхе, с Изломом тебя!
Сотрудники Талигспаса устремляются к экрану. Рокэ смотрит на них, на Дикона, выглядящего так, как будто получил разом все изломные подарки, о которых мечтал всю жизнь, – и направляется в противоположную сторону: туда, где у стены так и застыл доблестный офицер олларианской полиции. С Хорхе Рокэ ещё успеет пообщаться.
– Господин Колиньяр. – Рокэ не даёт себе времени смалодушничать. Подходит ближе, протягивает ладонь. – Приношу вам свои извинения.
Паренёк поднимает на него взгляд, злой, волчий. Они виделись всего несколько раз – и в той жизни, и в этой – по пальцам можно пересчитать. Сейчас Эстебан старше, но Рокэ при взгляде на него всё равно вспоминается то злополучное утро в Нохе, испуганное, почти мальчишеское ещё лицо, кровь на мостовой.
– Пошёл нахуй, старикан.
А под злостью этой в глазах плещется боль, почти как у Дикона, когда его ломает изнутри та, предыдущая жизнь.
– Ну будет, будет, офицер. – Рокэ осторожно кладёт руку ему на плечо. Восстанавливать Барсовы очи было проще. Там были геологи-эксперты, был Дикон, а сейчас Рокэ должен сам, совсем сам разобраться, как снова сложить вместе взорванную плотину человеческой души. Мальчишка не отшатывается от прикосновения – хороший знак.
– Я очень вам благодарен, Эстебан, – говорит Рокэ негромко. Юноша вскидывает голову удивлённо, а Рокэ бросает взгляд на другой конец комнаты, где Дикон говорит что-то в экран Хорхе, перегнувшись через плечо Марселя, и удерживает за ошейник Баловника, чтобы не залез мокрый на диван. – За то, что вы заботились о Ричарде, когда он совал свою дурную голову куда не следует.
Эстебан фыркает.
– Окделл всегда был дебилом. Что в той жизни, что в этой.
– Не без этого, – соглашается Рокэ. Они стоят рядом и наблюдают за тем, как к группке сотрудников Талигспаса присоединяется Валентин Придд и младший Савиньяк, тоже разрумянившиеся с мороза. – Вы знаете, Эстебан, мне тоже всегда хотелось его от всего защитить и уберечь. И иногда я при этом делал большие ошибки. Простите меня. Я очень сожалел о вашей смерти.
Так сожалел, что выпил тогда за раз чуть не всю “Дурную кровь”, что нашлась в особняке на улице Мимоз. Так мерзко было, так хотелось смыть с себя кровь совсем ещё ребёнка, ребёнка, который стал, точно так же, как его мальчик, всего лишь жертвой крысиных политических интриг.
– Ещё скажите, что не хотели меня обидеть, – неожиданно смеётся маркиз Сабве, офицер олларианской полиции.
Рокэ пожимает плечами.
– Не хотел. Но знаю, что обидел. И в той жизни, и в этой. Простите.
– Не прощаю. Но, кажется, вы правда в этой жизни не такой мудила, как раньше были, дедуль.
Эстебан легонько пихает его локтем в бок. Рокэ хмыкает.
– Приятно слышать. Счастливого Излома, офицер.
Их с Ричардом будто бы одновременно тянет друг к другу: Дикон отходит от товарищей, шагает Рокэ навстречу, когда тот, кивнув Эстебану, отделяется от стены.
– Вы не подрались? – с беспокойством спрашивает Ричард, утягивая Рокэ за руку в объятие.
– Cariño, за кого ты меня принимаешь?
– За Рокэ Алву? – Ричард обнимает его поперёк живота, кладёт подбородок на плечо.
Они тихонько смеются.
– Нет, радость моя, всё хорошо, я просто попросил прощения.
– Правда? Рокэ, спасибо.
– Мне кажется, это нужно было сделать.
– Я так рад, – улыбается Ричард и, склонив голову к уху Рокэ, шепчет: – Я очень люблю тебя.
Сердце пропускает удар, и Рокэ прижимает к груди их с Диконом соединённые ладони. Теснее вжимается спиной в сильное, тёплое тело своего оруженосца.
– Я тоже, – бормочет он, прикрыв глаза. – Я тоже.
– Начинается! – кричит кто-то, и Рокэ, обернувшись, видит, что в телевизоре напротив дивана появилось торжественно серьёзное лицо Фердинанда Оллара. Король кратко подводит итоги уходящего года, желает подданным счастливых праздников, благодарит доблестных сотрудников социальных служб за спасение жизней и помощь в обеспечении порядка. Общий зал олларианского офиса Талигспаса наполняется одобрительным гулом. Разливают по чашкам тизан, минералку, безалкогольное эпинское, которое принёс Валентин.
– …десять, девять, восемь…
Ричард оборачивается к нему.
– Потрясающе, правда?
– Не то слово. – Рокэ не знает, как выразить словами то светлое, пенящееся чувство, которым наполняется его сердце.
– …пять, четыре…
– Хочу отмечать следующий Излом с вами, юноша. Если вы не против.
– С удовольствием, монсеньор.
– …два, один!
– Счастливого Излома!
Они целуются, поставив на стол забытые бокалы. Рокэ берёт лицо Дикона в ладони, гладит большими пальцами щёки. Тёплые руки Ричарда – у него на талии, согревают кожу сквозь ткань свитера.
Кто-то поёт:
Зимний излом, зимний излом,
Пусть, мой друг,
На пороге Зимних Скал
Встретишь ты того, кого так долго ждал.
Зимний излом, зимний излом,
Снова в бой,
Пусть снежны ветра зимой,
В новом Круге мы останемся с тобой.
Дикон и Рокэ тихонько покачиваются в такт мелодии, не размыкая объятий.
А потом Коко Капуйль-Гизайль трагическим голосом выводит первый куплет:
– Из Эпине-е-е больше нет у нас вина, выпьем мы всё до дна-а-а…
Все смеются, потому что безалкогольное эпинское действительно кончилось.
– …уж петарда зажжена-а-а…
– Коко, радость моя, какая петарда? Это же нарушение правил техники безопасности!
– Так ведь, прекрасная эрэа, из песни слов не выкинешь!
Снова смех, снова звон бокалов, и счастливая улыбка Дикона совсем близко. Рокэ так скучал.
Вдруг из пустой приёмной раздаётся трель служебного телефона. Ричард в руках Рокэ ощутимо вздрагивает, Рокэ видит в его глазах отблеск паники. Ну вот, думает он, доигрались, довеселились, а прав был Дикон с его дурным предчувствиями. Марсель бросается к телефону.
– Алло! Вы позвонили в олларианское отделение Талигспаса, – раздаётся из-за стены его ровный голос. – Да. Да.
Атмосфера в общем зале неуловимо меняется. Гаснет телевизор. Баловник за какую-то долю секунды оказывается застёгнут в рабочую сбрую. Дикон и его команда хватаются за свои рюкзаки, офицер Колиньяр – за мобильник и за табельное. Всё это – быстро, спокойно, бесшумно. Рокэ никак не привыкнет к этой их способности, к привычке сохранять в любой ситуации трезвую голову, следовать чётко выверенному алгоритму. Что он может сделать? Чем помочь? Он подхватывает Моро на руки, чтобы не путался под ногами, нашаривает в кармане ключи от машины: на морисском внедорожнике со служебными номерами они быстрее доедут – набрасывает пальто.
– Тьфу, змей разрубленный! – В общую комнату возвращается Марсель.
– Что там? – раздаётся сразу несколько голосов.
– Да машина Ги Ариго, будь он неладен, в сугробе застряла. А всё потому, что кто-то решил сэкономить на коммунальных службах. Ну что, эры и эрэа, кто хочет принять вызов?
