Archive of Our Own ^beta

Chapter Text

— ...Ты мне можешь объяснить, Окделл, почему это перед твоей свадьбой трясет, как потерпевшего, меня, а не тебя?!

Дик хотел было ответить что-то в духе «это ты мне скажи», но запнулся о неожиданный лингвистический казус:

— Орешь же.

— Я ору? — Колиньяр, на всякий случай воровато оглядевшись и найдя гимнастический зал совершенно пустым, не считая их двоих, тем не менее понизил голос до возмущенного шепота, выходящего на ультразвук: — Я ору?!

— Не ты, — Дик для верности помотал головой. Он хотел сейчас просто назад, под бок к Рокэ, на подушку, которую наверняка уже занял Моро, и вот как прикажете сгонять эти полторы пессаны ярости? — в смысле, я думал, у вас принято говорить «орешь, как потерпевший», а не «трясет, как»... — он замялся, напоровшись на убийственный взгляд Эстебана, и предположил: — Может, ты просто спишь больше меня? Колиньяр, у меня вообще нету сил сейчас мандражировать. Давай к делу. Ты чего меня вытащил ночью? Дуэлировать, что ли?

Он обвел помещение выразительным жестом. На стойках возлежали мячи и гантели, обожаемые СБ соберано. На одной из стен висели шпаги. Рокэ все-таки втянул Дика в нормальный ритм тренировок, заказал новенькое оружие, под стать старому, покоящемуся на витринах в музейной, открытой для посещений публики части замка.

— Вальсировать! — гаркнул шепотом Эстебан, возвращая зазевавшегося опять Дика из сладких грез о веселом, взмокшем после их упражнений Рокэ. — Мы танцуем с тобой завтра, Окделл! В смысле, ты со своим муженьком — первый танец молодоженов, знаменитый вальс Алессандри, дамы вздыхают, кавалеры зевают, почтенные доры смахивают слезу, — а я, если ты не забыл, со своим, потому что дедуля Салина, видите ли, обиделся, что его не позвали на нашу тихую... не ржи, сволочь, по-кэналлийски тихую, камерную, можно сказать, свадьбу, и теперь хочет выход на бис!

— Вы на первой-то не танцевали. В смысле, вальса молодоженов. То, что вы танцевали, это...

— Это, — рявкнул Эсте, — как считает наша с тобой почти уже общая семейка, лучше не демонстрировать человеку его поколения. Хотя, если я помню, это вроде как моряцкий танец, а дедуля Салина по молодости вроде как был моряк!

— И поэтому мы... — попытался подвести Ричард.

— И поэтому мы, — нажал Эстебан, — сейчас будем тренироваться!

Дик вздохнул. Он хотел под бок к Рокэ — теплому, недовольно ворчавшему сквозь заслуженный тяжким трудом на благо родного края сон, когда четверть назад Ричарда выдернули из постели сообщением: «Жду тебя в „Нохе‟. Сейчас, Окделл!». Он хотел наорать на этого идиота, не умевшего без загонов — еще хуже, чем Ричард, а Дик... ну, он знал в этом толк. Почему-то хотелось — сильнее всего — обнять его, взвинченного, как ызарг на осмотре у ветеринара, огрызающегося, чтобы не заскулить — Дикон, правда, хотел бы не знать, что эти твари умеют скулить, но узнал после очередного пожара в Варасте... Айри тогда едва не ревела сама, смазывая ожоги у будущей Белоснежки.

— Давай, Окделл, ты должен мне, между прочим! Если бы не вы с Вороном, я бы в принципе не участвовал во всем этом балагане!

Ричард снова вздохнул. Эсте очень хотелось обнять. В этом тоже была часть проблемы — потому что и Рокэ, и Карлос, и все знали, что они с Колиньяром встречались... не встречались, конечно — Колиньяр в жизни бы не признал это чем-то вроде отношений. Но странно, что, когда все закончилось, стало ясно, что это и были они — отношения, может даже роман, и любовь была тоже, и она не прошла, вот что самое глупое. Потому что кусачий и рычащий ызарг Колиньяр как-то вполз к нему в грудь и пригрелся. Ызарги очень ласковые, между прочим. Дик и этого бы не узнал, но…

Но у кошкиного Колиньяра были бешеные глаза — красные от бессонницы, злобные и неуверенные. Как тогда, после «Доры». Когда он... они…

Ричард протянул руку, на которую Эсте раздраженно уставился, почему-то смертельно тупя. Стало весело — тупил все-таки Ричард обычно.

— Вы позволите вас пригласить, маркиз? — ухмыльнулся он кривовато.

Его руку накрыла сухая, знакомая до мозоли от табельного ладонь.

— Ты дебил, Окделл, — постановил Колиньяр почти с нежностью. — Еще музыка же нужна.

Алве снились милые глупости: кажется, еще мирные времена Круга Скал, когда Ричард, оруженосец, бегал в Ноху на самоубийственные дуэли — одну за другой, — а Рокэ каждый раз успевал, чтобы вытащить его за ухо, усадить позади себя на коня и торжественно отвезти домой на тренировку, наслаждаясь несмелым объятьем рук на поясе. Неизменно цвели повсеместные в прежней столице жасмин и сирень, даже редкие свечки каштанов сияли в густой листве — грезе не было дела до порядка сезонов, просто Рокэ вез своего юношу по мирной, сонной Олларии, а вокруг все цвело от любви, наполняясь томлением: скоро, скоро уже, ты не сделаешь прежних ошибок, ты не дашь ему оступиться, скоро он расцветет вот так же, сродни нохским каштанам, и вы…

Сон в какой-то момент вдруг пошел не по плану.

«Ну эр Рокэ! — знакомо вздохнул Дикон в очередной раз. — Ну имею я право на личную жизнь?» Приглядевшись, Рокэ — только что упивавшийся солнечным утром и своей редкой ролью спасителя — вздрогнул, осознав, что прервал не дуэль, а свидание. Вспыхнула торжествующая усмешка юного Колиньяра, потом вспыхнул луч солнца на шпаге…

«Рокэ, зря ты пришел, — посмотрел на него грустно Дикон, зажимая большими руками рану однокорытника. — Скорая будет Круг теперь ехать».

Из ставшего тягостным сна вызволил завозившийся Моро.

Дика не было. Точно — тому пришло сообщение в Талиграм, и он, чмокнув Рокэ в плечо, снял тяжелую руку с его поясницы и убрел, бормоча что-то из Дидериха про лишенных покоя скитальцев, изгнанников и поэтов.

Зевнув, Рокэ поднялся. Если верить наручным часам — после землетрясения у него появился пунктик на технике, не нуждающейся в регулярной зарядке, — Ричарда вытащили из супружеской (почти) постели уже давненько. Утром у них у всех полно дел, между прочим, — но у этого Колиньяра, так же, как и прежнего, из Круга Скал, милосердия к ближнему было не больше, чем деликатности.

В том, что Ричарда вытащил именно Колиньяр, Рокэ не сомневался — в замке есть лишь один человек, на чей зов Дик пошел бы вот так, без раздумий, в пижаме, даже после дежурства. Кроме Рокэ еще, конечно.

«Рокэ, зря ты пришел».

Рокэ перевернулся на спину.

Ревновать было глупо. Эбанито, как нежно прозвали Колиньяра в семье — то ли не замечая созвучия с некими идиомами на талиг, то ли даже, как Рокэ, откровенно ими наслаждаясь, — был влюблен насмерть в Карлоса, умилительно огрызаясь на супруга и тут же ловя его взгляды, то выкручивая загребущие лапы, иной раз тянущиеся к крепким полицейским коленкам, — то сам мягко, кошачьи вворачиваясь в объятия. Карлос вовсе плыл при одном виде своего мальчика, улыбаясь по-волчьи, вился рядом, следил неустанно. Между ними горело и и жгло, рядом было бы сложно стоять — так ведь был еще Дик.

Дикон, по-прежнему слегка смущающийся старших братьев Рокэ, но всегда чуть-чуть наблюдающий за своим «Эсте». Незыблемо не замечающий, что единственный так зовет бывшего — талигойцы говорили «Эсти», большинство вообще величали исключительно Колиньяром. В общем-то, Рокэ даже мог их понять — северяне, они помогали друг другу осваиваться в Алвасете, помнящие — они позволяли друг другу справляться, когда задевали прошлое беззаботные разговоры всех прочих. Колиньяр окрестил спортзал Нохой, Дикон фыркнул в ответ — и растаяло напряжение в плечах под форменной белой рубахой с кэналлийскими — теперь — нашивками офицера. Дикон замер в библиотеке над написанными на гальтарском легендами о Раканах, на странице суда над Ринальди, закусил губу жестко... «Мура! — крикнул ему глазастый приятель. — Лучше зацени, Окделл, что у меня тут! — швырнул в однокорытника драгоценным репринтом «Записок Шабли». — Ты смотри, сколько сплетен! Вот про Дораков хоть бы! Ты знал, что...»

Рокэ, встав, стал решительно одеваться.

Ревновать было глупо, но он все равно ревновал. Как и Карлос: строящий из себя абсолютно самоуверенного засранца, тот вороном следил за своим молодым мужем; тот задерживался в спортзале; тот по-детски пускал Колиньяра гулять с метками на загривке, выглядывающими из-под воротника рубашки; тот казался растерянным, когда представил наконец дочку новому отчиму — и те тут же начали болтать на какие-то исключительно молодежные темы. Да, они с братцем тихо, исподволь ревновали — кэналлийская кровь требовала свое и отдать не могла. Но они оба правда старались.

Моро зарычал тихо, скорей вопросительно. Баловник шлепнул по полу длинным хвостом.

— Оставайтесь, — шикнул Алва. — Я быстро. Верну блудного юношу в лоно семьи, и все.

Но дверь закрывать не стал — выйдут, если пожелают.

Ни в одной из ближайших гостиных молодых людей не обнаружилось. Зато встретился братец — столь же бессонный. Тут же знаками из спецназовского арсенала показал: молчать и пробираться в спортзал. Задрав бровь, Рокэ выразил тем все свое отношение к ценным указаниям старшенького. Карлито несколько экспрессивней принялся объяснять: то ли куда в таком случае Росенито может идти, то ли что-то насчет Хуана. Рокэ поднял вторую бровь. Карлос выругался беззвучно, беззлобно — на талиг, если верить артикуляции. Снисходительно улыбнувшись, Рокэ двинулся в сторону «Нохи». За спиной очень мученически, очень тихо вздохнули, и улыбка его стала вовсе счастливой. Ему нравилось быть младшим братом.

Окделл, кошкин зануда, танцевать вообще не умел. В смысле, по-человечески. Эстебан видел его, когда пацаны выбирались из Лаик в местный клуб в разрешенные под конец обучения выходные — так вот, Окделл не пробовал даже. Жался к стенке, сосал свое пиво и практически не поддавался на подначки Салины и Куньо. Мускулистые Катершванцы вальяжно себе топтались на танцполе, больше делая вид, будто слушают музыку — облепивших их девушек все абсолютно устраивало. Зажигали южане, оттягивался Савиньяк. Окделл хлопал, смеялся и — терся у стойки. «Трусишь, Окделл?» — спросил его Эстебан, заскучав наконец сам показывать класс, красоваться невесть перед кем. Дик весь вскинулся, и… «Отвали, Колиньяр. Не умею, и все», — и насупился этак трогательно.
Эстебану тогда даже не пришло в голову его позвать, научить, подстебнуть. Скучно стало. Муторно, неудобно. С Окделлом вообще — неудобно. До последнего.

До того как проклятый Окделл начинает вдруг двигаться — споро, ловко: равномерно выкапывая и вытягивая из-под снега, доставая из-под обломков, извлекая из раковины. До того как протянет руку — сам, и сожмет ладонь чистосердечно, наивно, честно до того, что скулы сводит, рот растягивается в улыбке — кривой, и недоброй, неискренней в своей иронии. До того как шагнет… не к тебе, а к тому, кто посмел. И начнет танцевать, репетируя скучный, сопливый, охеренно красивый вальс чертовых молодоженов.

Кто-то выучил Окделла танцевать вальс. Эстебан видел их с Алвой в банкетном зале. Кто-то выучил Окделла двигаться на танцполе — Эстебан видел его на своей собственной свадьбе, мельком, ему было не до того, его самого тогда учили — что бывает, когда выкаблучиваешься в одиночку чересчур долго. Ох, ему было не до того, но он все-таки это заметил — как они с Вороном двигались, как Дик с шалой улыбкой подавался навстречу малейшему прикосновению, как склонялся, краснея, позволяя Алве ему что-то втолковывать на ухо, и облизывал губы — и не думал о своем теле, и не чувствовал собственной грации, и не видел, как на него смотрят. Эстебан тогда не глядел долго, было уже не больно, в горле только кольнулась насмешка, совершенно не едкая, потому что зачем — вон какой он счастливый дурак, оба два… Потом Карлос сказал ему что-то, коснувшись шеи дыханием, и Эсте тогда вовсе забыл про всех, кроме своего единственного, собственного придурка.

Кто-то выучил Окделла, Эстебану не важно — кто, как, Эстебан, в общем, знал. И как танцевать, знал. И он просто… Ему просто сейчас было нужно.

— Что ты лыбишься, Окделл? — вздохнул он с видимой скукой.

Дик покрепче сжал руку, сделал шаг, увлекая его в поворот, обернулся, нажал меж лопаток: «не спи», проминая спиной пространство, потянул за собой:

— Да просто... помнишь, в Лаик? После первого раза нас не ставили в пару, потому что все хохотали. Ты дразнился, скотина.

— Ты же пыжился как павлин. Где — в бурре!

Шаг, еще, и еще один… Это было не так уж и скучно. Карлос милостиво согласился не мучиться на репетициях, признавая, что раз уж драться в окружении превосходящих сил у них двоих получалось круто, то и изобразить волчок среди дружественно настроенных родственничков они как-то потянут…

— Я пытался не уронить достоинство, — Дик опять усмехнулся, вот только теперь смурно, — у нас дома такого даже и в деревнях не плясали, а уж чтобы… И я честно пытался!

И еще поворот — это было действительно весело. Веселей, чем с сестрой, когда они учились, и уж точно веселей, чем с девчонками на официальных мероприятиях, куда мама затаскивала его иногда — до того, как узнала про Карлоса… не про Окделла, про него знали все, но никто почему-то не думал, что это серьезно… да и не было это, конечно.

С Окделлом было все несерьезно, муторно и нелепо. Нелепо и этим весело.
У них не было этого дикого чуяния друг друга, как с Карлосом. Не было понимания с полувзгляда. Вообще понимания не было! Они так же — пихали друг друга, обгоняли или опаздывали, слишком крепко сцепляли руки, слишком близко друг к другу жались… а потом расходились вот так же — резко и чересчур далеко.

— Ну и что ты придумал? Ведь нормально танцуешь, — Окделл, кажется, наслаждался.

Потащил на широкий круг, мимо воображаемых зрителей — Эстебану представилось, как его зад в парадных штанах проплывет в бье от носа дедули Салина. Нет, Карлито не…

Мысль додуматься не успела, скорость они с Окделлом набрали приличную, осталось одно ощущение — Карлос сделает так, что нелепо не будет. Кошкин Алва все сделает правильно.

— Мы не тренировались, — выплюнул Колиньяр. — Его просто не парит, он всегда идеален. И знаешь, что в этом погано? Меня тоже не парит, потому что он идеален!

Он вцепился в плечо Окделла, сам пытаясь понять, что сказал. Думать и танцевать одновременно было непросто… это здорово помогало.

— Так ты бесишься, что полагаешься на него? Давай! — оттолкнув Эстебана, Окделл вытряхнул его в эту фигуру для смены ведущего, и секунду они видели только стены со снарядами, радом «дриксенских стенок», шпагами и гантелями… Обернувшись, Эстебан снова перехватил его. Ощущение показалось отчего-то драйвовым, особенно когда тот глянул чуть неуверенно, кладя руку ему на ладонь.
«Зря, вот зря я не трахнул тебя», — мысль пришла и ушла, мимолетная и дурацкая, неприятная даже, хотя Эсте и повело от нее немного.

— Нет. Что он на меня, — выдохнул он.

И сделал скользящий шаг.

— Я все думаю, — он вдруг понял, что его несет, что он должен это сказать, а то никогда, видимо, не заснет, — что я же облажаюсь. Как с тобой. Как тогда. Окделл, где я и… брак? Я отбитый, сам знаю. Шарля это забавляет, — все, совсем улет, «Шарлем» Карлоса Эсте мысленно только звал, — или нравится ему, не знаю, но я же ни с чем не справляюсь. Шершней помнишь? Да к кошкам… не в шершнях же дело… Просто он… с ним как-то просто кажется, что все будет нормально… Да блядь!

Он спешил объяснить этот идиотизм, пока танец не кончился. Пока думать приходится не о выборе слов, а о чуткой спине Окделла, поддающейся на малейшую дрожь его пальцев. О серьезных серых глазах и надежной — надежной, блядь! — хватке у себя на плече, потому что, даже ведомый, Окделл как-то держал его в этой истерике, позволял за себя держаться.

— Просто я в прошлый раз был до Змея уверен в себе, в своем будущем, в том, что все зашибись будет, помнишь же, чем закончилось — умирать, кстати, больно, мне все снится… А что ты сдохнешь, мне, знаешь, было плевать! Я считал, мне на все наплевать, все получится! Просто… Просто.

Эстебан понял вдруг, что проклятый вальс замедляется, а он едва не прозевал… Сейчас в центр, как Окделл в начале… у них четверых парные танцы, одинаковые, лишь ведущие несимметричные — сперва Ричард и Шарль, потом Ворон и он… Окделл слушался чудно, и нет, трахать не надо было, говорить было надо, иногда они и говорили, может, им это было нужнее всего… Только Эстебан все равно…

— Просто ты больше не долбоеб малолетний, Эсте! И тем более не убийца, — припечатал вдруг Дик, тихо, жестко, вжимая в него слова, вот как пальцы в плечо, больно и даже странно приятно. — Ты нормальный мужик, сомневающийся, и тебе больше не наплевать, на себя, на других. Понимаешь, а?

Еще шаг, и еще… глаза Окделла тоже давят, тоже держат, отвернуться не получается, отмахнуться не выйдет, раньше он не умел так…

— И твой Карлос тоже — не я. Не дурак деревенский, пыжащийся не выдать… — он скривил рот презрительно, как кривил его прежде, насмехаясь: «Здесь пахнет навозом».

Они остановились. Музыка затихала. Допевали унылые скрипки.

— Я же тоже боюсь. Колиньяр, ты вообще понимаешь, до чего я боюсь? Только ты, может, и понимаешь.

— О, да ладно! — Эстебан отпустил его и закатил глаза. — Вы же… как это… души родственные, вас брак создан в Рассветных Садах, бла-бла-бла…

— Он убил моего отца! — вскрикнул Окделл, не выдержав. Скрипки смолкли, и в полной тишине Окделл вдруг вытолкнул из себя тяжелое, неизбывное свое собственное. — Я — пытался убить его, подло, больше одного раза. Подлости вообще тогда было через край, и…

— И от вас и тогда искрило, — рассмеялся легко Колиньяр. — Ты бы видел вас с Вороном вместе, оборжаться, как он защищал тебя, а ты сам… Да ты в день Фабиана смотрел на него, как… как будто решить не можешь, Чужой или Создатель явился!

Окделл весело сморщился:

— Ох, Эсте, да я же из-за тебя вообще тогда…

Скрипка снова запела.
Повтор. Точно, Эстебан же в начале еще поставил хренов вальс на повтор.
Да пошло оно.

— К кошкам, — приказал Эстебан. — Не могу больше. Абсолют, включи следующий трек, что ли! — и, не слушая вежливого электронного голоса: «Переключаю на следующий трек, рандомное воспроизведение», проворчал: — Я и правда нормально танцую. Ну уж точно получше тебя… что… чего ты тут ржешь, дебил?

Ричард только поднял руки, капитулируя — не смеюсь, мол, — в лицо нагло при том гогоча. Эсте тоже прошибло на пацанское совершенно хихиканье, и они угорали, пока арфа играла вступление, пока тихо скрипели в колонке «скальные» струнные, пока вдруг не легла прямо в грудную клетку низкой нотой вдумчивая виола. Окделл, успокоившийся уже, глянул на него с вопросом. Он тоже узнал эту песню.
Конечно, он ее узнал.

Заснуть снова не получилось.
Из муторной дремы он выпал с руганью и облегчением. Затолкал сон подальше в память вместе с ворохом точно таких же — смутных, диких, совершенно не связанных с его жизнью — и погано отчего-то естественных, до тоски, ностальгии и горя… Баста, не было этого, не было!
Не при его профессии отвлекаться на странные сны.

Эсте не было тоже. Его мальчик так и не пришел ночевать, независимый, как его наглый кот. Вызывать на работу его бы не стали — Карлос предпринял несколько точно рассчитанных мер, чтобы соблазнить мужа в короткий насыщенный отпуск хотя бы на время праздника. Уговаривать ниньо всегда было очень приятно.
Но в последнее время что-то словно бы пошло не так. Они сами женились внезапно — быстро, без подготовки, едва не доведя Хуана и пиар-отдел соберано до психушки стремительностью событий. Гости были лишь те, что успели собраться, вместо архиепископов и короля брак своей властью герцога благословил отец. Мог бы Росио на правах соберано, но тогда Эстебан отлучил бы супруга от тела. Вроде бывшего Эсте они с Росио уж поделили, но все равно обходили друг друга по широкой дуге. Карлос чуял за всем этим нечто иное, не вписывающееся в картину, но разведывать перестал после первых намеков обоим, что можно бы объяснить. Росио отказался спокойно и мимолетно, Эсте демонстративно ушел в несознанку. Расскажет еще. Уж если даже в досье внезапно случившегося с генералом Алвой молодого офицера полиции Колиньяра не нашлось ничего подходящего, значит, только он сам и расскажет. Карлос был терпелив по профессии, так что он решил ждать. Наблюдал.

Эсте плохо спал, хуже и хуже в последнее время. Нервничал. Словно бы в этой свадьбе тревожило его что-то. И отнюдь не мальчишка Росио — что-то совсем другое, хоть и связанное, возможно, с их совместной молчанкой. Карлос мог его успокоить, вымотать, выжать досуха: жестким спаррингом или же пустым спором, долгой страстью или быстрым трахом, усыпить почти силой. Когда тот наконец засыпал, привалившись к плечу, трепеща пушистыми своими ресницами, отпуская самого себя хоть бы так — Карлос часто смотрел. В груди жгла смесь из темного собственничества и совершенно хрустальной, невозможной какой-то влюбленности, благодарности за эту радость, за учившееся доверять ему диковатое сердце, гордеца его неуемного. С Карлой было иначе. Да со всеми — иначе. Эсте оказался его. Его другом, его сердечком, занозой его и соратником, и… и на старости лет Карлос делался романтичным, как Росио.

А Эстебан опаздывал. Из окна доносился шум моря, и свежело уже — в это время обычно, ворча, тот поднимался закрыть окна в спальне. Его кот нагло дрых в ногах Алвы.
Потянувшись, генерал разведки нашарил в темноте телефон. Жучок Эсте не отключал — и на этом спасибо. И браслета не снял — свадебные браслеты со следилками были их шуткой. Судя по маячку, муж бродил в тренировочном зале, нарезая круги. Значит, спарринг.
Карлос сладко потянулся, просчитывая, чем это продолжится после — и с энтузиазмом поднялся, откидывая одеяло на мявкнущего кота.
Завтра гостям на свадьбе понравится вид залюбленного жениха. Одного из.
Уж Карлос-то постарается.

Увести брата прочь он не сможет.
Рокэ был виноват, засмотрелся на них — молодых, почти юных, по-хорошему глупых, пока они все пытались приспособиться друг к другу заново, по-другому, чем прежде, и отчаянно жаждая близости, и отчаянно же шарахаясь прочь при малейшей угрозе нарушить кем-то выдуманное приличное расстояние. Глаза Дикона почти сияли, снова полные тысячей чувств, что Рокэ так любил пробуждать сам. Как когда-то он забавлялся изысканным сочетанием: гнева, гордости, неожиданного сострадания, очарованности и стыда. Но они с Ричардом научились жить проще, мудрее и ближе, и он даже забыл, что когда-то упивался сменой выражений на бесхитростном лице оруженосца — а поди ж ты, кто-то может, умеет еще до сих все это вызывать в его юноше. Дикон слушал внимательно тело и голос друга, отвечал горячо и поспешно, напористо, музыка и движение не давали все разобрать, но беседа шла явно о прошлом, и подслушивать было невежливо, «недостойно» — так Дикон сказал бы. Любопытство, однако, родилось раньше Алвы — обоих Алв, — и, конечно, он слушал и позволял слушать Карлосу, потому что тот — кто его знает, — возможно, и вздумал бы поберечь тайну своего мальчика, но не лучше ли будет ему разобраться с мужем, чтобы тот дальше не продолжал бегать ночами к другому — пусть и к Дику. Чтобы Рокэ пореже пришлось просыпаться в холодной постели, гадая, как долго ждать.
Куда их разговор неизбежно свернет… что же, стоило предугадать!

— Умирать, кстати, больно! — обиженно как-то мявкнул измученный Колиньяр, и Рокэ ощутил напряжение Карлоса, жмущегося к стене рядом, выглядывая из-за неплотно прикрытых дверей.
Обернулся, поспешно придумывая шутку — нет, байку, может, о той лавине, про которую Дикон рассказывал, или сколько еще у них быть могло этих историй…
— А что ты сдохнешь, мне было вообще наплевать!
Брат, вот только что тяжко, хозяйски оглаживавший взглядом стройную фигуру мужа, теперь напрочь утратил вальяжность. Качнул головой резко, не глядя на Рокэ даже, скривил рот до оскала: «молчать, Росинито, молчать»…

Было поздно. Взял след, чует кровь. Кровь родную ему уже, сладкую, пусть и пролитую Круг назад, в другом месте и другой эпохе. Он разведчик, хороший, если верить чужим словам. Отец сам обучал его, мама тренировала вкрадчивыми беседами. Да всегда это было в нем — проницательность, скорость решений… а иначе как бы он тогда закрыл эра собственным телом от предательской пули, жертвуя своей жизнью, лишая Росио детства…

— Он убил моего отца! — Карлос бровью не шевельнул.

Но раскрылись шире глаза — и сощурились тут же. У него нашлись, видимо, сведения о смерти Эгмонта — в этой жизни. Когда Рокэ и близко не было. Что им стоило, этим мальчишкам, двум дуралеям, сделать музыку громче, и никто бы не услыхал…

Вальс закончился. Задыхаясь от танца, от чувств ли, дрожаще смеялись юноши. Тяжело дышал Карлос. Чем он был так взволнован? Пусть услышал бессмыслицу, пусть бы и интересную, но почему в полумраке брат стал бледен как мел?
Руку Росио он с плеча сбросил. Сделал шаг на порог, собираясь открыть к кошкам дверь — Рокэ даже не заступил пути: что уж, придется им всем ответить господину разведчику, может, и лучше…

Потом заиграли свирель и виола, гитара и арфа, медлительно и торжественно, одновременно отчаянно и будто ликующе. Как не умели — теперь.
Тут уже втянул воздух сам Рокэ. Вслушался в песню — и замер. Как, впрочем, и брат.

Ведь это Карлито любил всегда жуткие сказки. Рассказывал младшему про призрак женщины, бродящий в старых залах. Пугал изначальными тварями так, что Росио боялся спать. Вытаскивал брата в последний год перед Лаик в крестьянской одежде — плясать в хороводе и чествовать Сестру Смерти, за синие глаза которой дразнил порой Рокэ, пошедшего нежной кожей, своей тонкой костью и кобальтовым дерзким взором как будто в кого-то иного, а вовсе не в отца и мать.

Карлос отучил Рокэ бояться смерти, как и собирался. Когда он уехал, Рокэ уже не боялся — играл, играл на гитаре, пока не изрезал своих белых пальцев, играл пассакалью. По замку бродила Она, искала, кого бы забрать, и звуки гитары, как эхо, бродили за Нею — а Рокэ сказал Ей: попробуй, переиграй! Долорес болела тогда, Рокэ так волновался за матушку, и он объявил Смерти соревнование, пел и играл Ей песни, и думал, что выиграл. Герцогиня пережила и ту ночь, и прочие. Карлос — вот кто не приехал уже никогда. Вот кого он не вымолил, кого не выпел и не отыграл в тот вечер.

Карлос замер в дверях и неслышно почти вышептывал строки песни, которую прежде не знал.
Не в этой, счастливой, не в этой своей долгой жизни.

Не думай, что годы
Бездонны, как воды,
Разлив их безбрежен.
Конец неизбежен.

А в зале Ричард, герцог Окделл, вдруг выдохнул с силой — и медленно отзеркалил изящный поклон Эстебана, маркиза Сабве, наследника Колиньяров. И стал танцевать пассакалью.

К кошкам. К Змею. К Чужому. Все нахер!

Он даже не помнил, когда и зачем сохранил в плейлист это старье. У него был нормальный плейлист, не один: и кагетское техно, и попса с голосками холтийских девчонок в мини-юбочках, и отличная талигойская электроника, и забористый дриксенский рок. А еще был особый сопливый плейлист, о котором не знал никто. Ну вот… Окделл теперь, разве только.
Нахер. Все пошло на хер, дриксы, девки холтийские… все. Даже Карлос — ну хоть ненадолго.
Эстебан Колиньяр вдруг почувствовал себя собой. Не старательным офицером кэналлийского департамента, не дружком генерала Алвы, не мажором столичным на дорогой тачке — собой. Человеком, который сражался со шпагой в руках из-за злой шутки — равно услышанной или оброненной.. Наследником, что ехал в Лаик, заранее подбирая способ выжить оттуда Окделла, поскольку тот имел наглость владеть землями, интересными для Колиньяров. Мужчиной, первый опыт плотской любви получившим со шлюхой в излишне роскошном борделе — а после уже без малейшего уважения в глаза бросившим королеве, кем считает ее… Любопытно, не это ль сгубило его? Ворон мог бы и ранить, но Алва убил… Удар в горло — прозрачный намек не болтать?

Все равно. Теперь уже все равно. Он, маркиз Сабве, многое мог позволить себе — потому что готов был платить и платил. Как и Окделл, на самом-то деле. Там, в Нохе… боялись они? Хоть один из них, юных и глупых? Позора — о да! Но вот смерти ли? Нет, маркиз Сабве ведь не бежал — дрался с Вороном!

Эстебан поклонился. Ему было положено первым, титулом он был младше — в прошлом. Его визави, герцог Окделл, теперь безземельный, беститульный — но далеко не безродный, богатый одной своей тысячелетней сказочной родословной, — немного помедлив, так же горделиво и чинно склонился пред ним.

Затем принял позу, которой не помнило тело, однако душа не забыла. В Лаик, академии оруженосцев тогда еще, их выучили как следует: ни в жизни, ни в смерти — уже нипочем не забыть.

Жизнь — сон и мечтанье;
Придет увяданье.
Не будь же поспешен,
Конец неизбежен.

Они разошлись. Говорить было не о чем больше, однако сплясать танец смерти — всего лишь причуда, невинная, в самом деле, так что же им, право, себе ее не разрешить.

Теперь — круг по залу, глаза в глаза, руки подняты и раскрываются то ли маняще, то ли оборонительно — как учили. «Да легче же шаг, унар Ричард!» — когда-то стонал мэтр Анджей. Теперь шаги герцога были легки и изящны, дикарский их горский танец с мечами такими шагами бы впору, наверное, изобразить. Широкие плечи расправились — каменная осанка, совсем как у статуй святых рыцарей талигойских в заброшенных катакомбах надорских еретиков, тайных эсператистов. Капризный его подбородок опять выше звезд — как же Эсте тогда ненавидел надменность эту его, ханжество его, чопорность, всего Окделла, и частями, и целиком. И как полюбил он его.

Никчёмны награды,
Интриги, бравады.
Спокоен, мятежен —
Конец неизбежен.

Эстебан усмехнулся — вот столь же надменно, насмешничая над ними обоими. Глаза Дика вмиг потеплели. Второй проход. Несколько бье холодного воздуха между призывно протянутыми ладонями — а кажется, ближе нельзя… Шаги на носках, и прыжки — мягкие и медлительные, но, стоило Дику ускориться, как тут же и Эстебан поймал тот же ритм. И стоило только Сабве описать рукой плавную дугу, изысканно прокручивая запястье — как Окделл ответил зеркально.

В свой третий проход они сблизились. Остановился Ричард, позволил ему обойти себя, сделать несколько пируэтов вокруг — чтобы почти сразу занять его место и двинуться противосолонь, почти не танцуя, удерживая своим взглядом.
Всю жизнь бы ту так провести…

Так пой, умирая.
Гитара играет,
И стон ее нежен:
Конец неизбежен.
Конец неизбежен.
Конец неизбежен.

Конец песни вынул из него и гордость, и, кажется, душу. Дик все же успел подхватить Эсте, вдруг обмякшего, уткнуть жестковато в плечо свое, чтобы Эстебан мог хихикать дурацки и всхлипывать — бесслезно, безмолвно, пока его отпускало за долгое время, за годы и годы — а то и века. И покачивал, обнимая, стеснительно чмокнул в макушку — да так и остался, до боли в нее уперев подбородок.

— Ну ладно, — сипло протянул Эстебан. — Уговорил, Окделл. Считай, мы брательники.

Дик фыркнул щекотно и обнял покрепче.

— Ну… шурины. Наверное. Ладно.

Вот кошкин зануда…

— Да хоть…

Он тут же себя оборвал — Дик вздрогнул и сжал его плечи до боли.

Эсте, вскинувшись, обернулся.

Как долго они там стояли в дверях, оба Алвы?
Да похуй. На Ворона похуй.

Но Карлос — он сколько уже там стоял?

Он сам не понимал, долго ли стоит и смотрит.
Рокэ выжидающе замер на краю поля зрения, больше уже не мешая, вот только маячили — даже не на краю зрения, а где-то на краю сознания — иные фигуры и лица, движения и пейзажи.

Ниньо танцевал удивительно. Куда делся тот наглый парень, менявший манеры рабочих кварталов Олларии на лоск и ленцу золотой молодежи? И где его детка — дерзкий, неуверенный, дерганый, отчаянно храбрый, отчаянно же осторожный? Иная осанка, совсем незнакомая стать, чужой новый взгляд и улыбка, все чужое… и все же до Змея знакомое.

Они танцевали неслаженно, без подготовки, но знали движения, вторили один другому. Они танцевали, как принято в Талигойе, в Талиге, в Олларии, кошки б ее, где святоши старательно выхолостили веселый и злой местный танец… Карлос Алвасете когда-то плясал его, помнил, что…
Он помнил, что не был пока еще, слава Чужому, пока еще Алвасете, маркиз Алвасете — так титуловали Рамона…
Да и карнавалы забыли давно в Кэналлоа.

О чем говорили мальчишки? Какие убийства, какая вражда, что про Росио? Если на мгновение предположить невозможное… подделка досье? Совершенно другое прошлое? Случайно ли в тот летний день офицер Колиньяр самовольно увел генерала Алву прочь с намеченного маршрута и затянул в койку?
Нет, бред, бред. Еще же и Окделл, собственноручно выкапывавший Росинито, а то так додумаешься, что и землетрясение подстроили.

В Торке иногда трясло горы, он помнит…
Карлос никогда не был в Торке!

…Но он уже знал. Не осмыслил еще, не понял, не мог бы в слова облечь, но эти сны, так много, бессмысленно-смутные, яркие, полные счастья и горя, легко забывавшиеся, послушно, как борзые псы, убегавшие прочь… они разве держали борзых? Ай нет, это Ноймары, в доме эра любили гончих, всё соревновались породой с собаками Окделлов…

Эсте танцевал на излете, протягивал руку к Окделлу, не чувствуя дрожи своих длинных пальцев — слишком загорелых, в Олларии, помнится, модники старались белить кожу соком лимона…
Сейчас загар в моде, но это не важно. Да. Это — сейчас — загар в моде.

Эсте танцевал на излете, как делал в своей жизни многое. В той жизни, наверное — тоже? Была у него же?..

«А знаешь, умирать больно!»

Да, детка, я знаю. Я знаю, mi alma. Я… помню.

Первым наконец-то заметил их Дикон.
Подняв глаза от своего драгоценного Эстебана, заметил, вцепился в того, словно кто-то отнимет. Рокэ улыбнулся — так дети вцепляются в первого в жизни друга, не веря, что завтра они повстречаются снова. Когда-то он видел похожее у близнецов Савиньяков. Пожалуй, неплохо, что парни и вправду остались близки после всех этих любовных глупостей… и вправду теперь станут свояками. Если ничего не изменится прямо сегодня, конечно.

Дик бросил на него встревоженный — славно, уже не испуганный — взгляд ровно над плечом обернувшегося поспешно и тут же застывшего Колиньяра. Рокэ незаметно качнул головой: молчи, каро, молчи пока лучше, пускай они разберутся.

Он ждал сейчас реплики Карлоса. Ждал, чтобы брат очнулся, спеша снова взять в руки дерзкое свое счастье, также настороженно ждущее.
Но тот все молчал и молчал.
Разок обернулся на Рокэ, казалось не видя толком, как будто разбуженный ночью лунатик, сжал зубы, заиграл желваками, уставившись на напряженно молчащего Эстебана, и Рокэ с досадой опять покачал головой: что ж, он уже так и предполагал. Нужно теперь самому заставить их…

В молчании вдруг подала изумительно неуместный свой голос забытая среди мистерии умная колонка:

— Рандомное воспроизведение. Включаю трек...

— Что? Нет, погоди, Абсолют! — рявкнул Эстебан, вздрогнув и будто резко очнувшись.

Текучим движением высвободился из рук застывшего Дика, шагнул к Карлосу — быстро, храбро, как некогда он бросался на другого Алву со шпагой.

— Поговорить надо, — хрипло заявил Колиньяр, — ты выслушаешь же? Только… Ты в дурку меня не клади только сразу… — и он попытался состроить обычную свою ухмылку. — Но я объясню, все, правда!

Карлос молчал долго — секунду-другую. Потом усмехнулся в ответ — непохоже совсем на себя, вымученно и бледно — но так, что Рокэ наконец-то смог выдохнуть.

— Вместе туда ляжем, детка, — откликнулся брат.

Эстебан открыл рот, не вполне его понимая. Вгляделся как следует — видимо, увидал теперь наконец бледность эту и пот на висках, пальцы, сжатые в тугой кулак. Это не усталость, не ревность и не изумление. Муж Карлоса знал, как бывает. Все трое они это знали.

— Блядь, — выдохнул Эсте, — ты как? Ты как, ты нормально?
Карлос не ответил, пронзительно на него глядя.

— Пошли, — сказал Эстебан, — да? Выпьешь, что ли?.. Такое, блин, запивать надо. Карлито, давай. Пошли, ми амор…

— Следующий трек, — упрямо сказала колонка.

— Заткнись! То есть, погоди, Абсолют, я сказал, — бросил Колиньяр, даже не оборачиваясь.

И Карлос шагнул к своему мужу. Жестко поцеловал, равно не стесняясь ни брата, ни Ричарда, тут же дождался ответного поцелуя, практически трепетного. Взял своего мальчика за руку, отвернулся — и вышел за дверь, удосужившись разве что сжать по пути плечо Рокэ: все, мол, потом, Росито. Тот даже похлопать в ответ не успел — но пускай.

Дверь за Колиньяром захлопнулась. Рокэ остался с Диконом, хотел дотянуться… тот тут же шагнул к нему сам.

Рокэ оказался таким неожиданно теплым, что Ричард, обняв его, словно впервые за ночь почувствовал всю тяжесть своего тела. Рокэ обхватил, хмыкнув над ухом, за плечи, устроил пылающий лоб Дикона у себя на ключице и стал немного покачивать, словно хотел убаюкать.

— Следующий трек, — намекнула колонка.

Никто ее уже не слушал, и зал залила колыбельная, что ли… какая-то песня, Дик, кажется, ее знал, но, счастью, хотя бы без слов.

— Карлос будет в порядке? — выдохнул Дик в шею Росио, уткнулся в родной запах носом.

— Быстрее, чем я ожидал, — шепнул ему Рокэ.

И начал перебирать отросшие, выгоревшие под солнцем до золота русые волосы.

Дикон зажмурился.

— Каро, — позвали его.

— М-м-м?

Рокэ рассмеялся негромко:

— Пойдем наконец-то спать?