Work Text:
Его первой любовью была Элизабет. Сладкой, воздушной, легкой, как бриз с моря, несущий за собой запах цветов. Его любовь пахла зефиром, печеньем, шоколадным фонтаном. Его первая любовь принадлежала целиком и полностью ей, потому что он не знал другой девочки их возраста, с которой мог бы быть столь близок. Но Элизабет была обещана его брату, и ему оставалось только грустно смотреть на то, как она с разбегу падала в чужие объятия, и они роняли друг друга в их саду, звонко смеясь.
Он одинаково любил их обоих: и Элизабет, и брата. Когда же они оставались вдвоем, ему среди них не было места.
После злополучного шестнадцатого дня рождения, когда сгорело поместье, сгорела семья, сгорел брат — Сиэль Фантомхайв вернулся назад, взяв на себя чужое имя и решил положить свою жизнь как единственный наследник своего дома. Желанная Элизабет стала его невестой, но теперь он её не любил. Это светлое чувство осталось в прошлом. Сгорело вместе с другими.
— Мне нужно сказать тебе правду, — сказал он ей в их первую брачную ночь. Она ждала от него любовной ласки, а не предательства, но он был с ней нежен словами, а не прикосновениями, которых не случилось.
— Я знала, что ты солгал мне. Знала, и все равно вышла за тебя замуж, — она притянула его к себе и по-матерински обняла, прижимая его голову к своей без малого обнаженной груди. — Я люблю тебя, как брата, но все-таки люблю. И желаю лишь одного, чтобы ты был счастлив. Пусть твое имя растворилось, и ты взял его имя, пусть больше ничего не осталось и ты избегаешь любой связи с прошлым.
— Но не ценой же твоего собственного счастья, — грустно улыбнулся Сиэль. С тех пор прошло три года, и они поженились, когда им исполнилось по девятнадцать и двадцать лет. Он не хотел для Элизабет судьбы быть не любимой, бездетной и печальной вдовой при живом муже.
Элизабет снисходительно улыбнулась в ответ, продолжая гладить его по волосам, как своё самое ценное сокровище.
— Разве у меня есть причины быть несчастной? Лучше я буду твоей женой и стану хранить память о нём, чем выйду замуж за другого мужчину.
Через год Сиэлю исполнилось двадцать, и случилось редкое чудо, присущее только их роду. Его осенила тень звезды, и её отпечаток остался в его правом глазу. Редкий дар семьи Фантомхайв — обещание, которое нельзя нарушить. Это случалось обычно раз в несколько поколений, и не столь давно проклятье или благословение родственной души затонуло его бабушку Клодию: та, бросив детей, в пред-преклонном возрасте сбежала с неизвестным кому гробовщиком, чей звонкий перелив смеха, порой оголтелый, а порой печальный, снился во снах отдаленным эхом. Чудо судьбы ожидали много позже, у потомков молодожен. Судьба распоряжалась своим даром внезапно. В любой момент, в любом возрасте, и это ничем не было предопределено. Словно чарующая сказка.
Сказка о человеке, с которым возможна идеальная гармония. Сказка о человеке, в которого влюбляешься безвозвратно, больше ни о чем не думая и забывая обо всем на свете. Горчащая ложь на языке, но пробовать хочется всё больше и больше.
Примерно в то же время, когда глаз плакал кровью, а потом в отражении зеркала, когда Элизабет держала его за плечи, он увидел падшую звезду, старый дворецкий привёл того, кого считал своим достойным преемником — Себастьяна.
— Знаешь, я рада, что теперь вы отличаетесь друг от друга, — говорила Элизабет, на людях изображающая из себя строгую и благородную графиню, а дома — легкомысленную и легковерную девчушку, чья вера в сказки так и не угасла. — Как думаешь, ты встретишь когда-нибудь того, на чьем теле отпечатается тот же знак, что и в твоем глазу?
Элизабет рассматривала его под лупой, а потом, не лишенная таланта, воспроизвела по памяти. Сиэль крутил лист по все стороны, вглядываясь в витиеватые буквы, пока не сложил их в неизвестное латинское слово «тетраграмматон». Он никогда ничего не слышал о подобном прежде.
— Это больше похоже на знак дьявола, — Сиэль откладывал лист, закусывал внутреннюю сторону щеки. Ему хотелось смять его, разорвать и выкинуть, но он не мог поступить так жестоко с эскизом его дражайшей супруги. Тогда он просто убирал его в комод, а потом, вечерами, снимая повязку с глаза, доставал и разглядывал его, примеряя, где этот знак должен был занять своё место.
— С твоим характером, тебе в партнеры сгодится и сам Сатана, — Элизабет целовала его в обе щеки, но не на излюбленный французский манер, а на манер хозяйки со строптивым питомцем, которого приходилось держать за мордочку, чтобы тот не сбежал и не вырвался.
Сиэль не думал, что когда-то встретит такого человека. В судьбу верить сложно, а если всё же верить, то бесконечно спрашивать «за что ты так со мной обошлась?». Он был женат по расчету, потому что Элизабет любила его как дань памяти, а он её — как человека, что остался в настоящем. Элизабет учила его танцевать, занималась на общих занятиях с этикетом, взяла на себя обязанности по благотворительности и по созданию новых дизайнов его собственной игрушечной империи. О брате они почти никогда не говорили, шли рука об руку и звались самой прекрасной юной парой Лондона. Их ставили в пример мужьям и женам в череде бесконечных измен.
Они нежно любили друг друга, как старые добрые друзья.
На их фоне взаимная неприязнь с Себастьяном, новым дворецким, смотрелась особенно контрастно.
Себастьян слыл человеком сложным, в некоторой степени изощренным и себялюбивым. Он требовал слишком много того, что казалось за пределами возможного. Педантичный, аристократичный и отъявленный чистюля, его нрав легко сравнивали с грубым немецким говором, хотя тот оставался достопочтенным утонченным англичанином. Себастьян знал ответ на любой вопрос. Однажды Сиэль спросил его: сколько звёзд на небе? Себастьян, не разгибая спины в вежливом полупоклоне во время наливания чая, ответил, что таких чисел еще не придумали и вселенная, как известно, стремится к расширению, а значит звёзды на небе в своем исчислении не останавливались.
— Это общеизвестные факты, милорд, очень странно, что вы, увлекаясь подобным, этого не знаете, — дерзко и почти весело разговаривал с ним слуга.
Граф действительно увлекался тем, что в особенно ясные ночи, даже в зимние, когда его здоровье давало о себе знать, забирался на крышу поместья и там ставил свой любимый, самый новейший телескоп, собранный на заказ под все нынешние требования звездочетов. Граф вел астрономическую карту звездного неба, был подписан на журнал естествознания и каждую неделю получал новый экземпляр со сводками со всего света. Больше всего Сиэлю нравилось выдумывать созвездия, которых не существовало в классификаторе. Так он избрал собственное созвездие девы, нарисовал звездную карту созвездия черепа, а потом, для Элизабет, выдумал созвездие тюльпана, потому что это её любимые цветы, и ему хотелось сделать ей как можно приятнее.
Никто не знал, откуда Танака привел Себастьяна. Даже сам Танака не мог дать вразумительного ответа на этот вопрос. Поговаривали, что Себастьян или дьявольский пройдоха, или беглый преступник, но для того, чтобы иметь возможность оправданно влечься к нему, служанки придумали историю, как Себастьян оказался жертвой репрессий или же попросту из разорившегося дворянского гнезда. Себастьян не подтверждал ничего из этого, позволяя пересудам множиться, а правде теряться где-то между. Сиэлю всегда было всё равно на слухи в его доме, пока те не переступали границы дозволенного. Волновало лишь то, что Себастьян хорошо выполнял свою работу и…
Вероятнее всего ненавидел его.
У Сиэля в детстве собака была такая. Себастьян. Большой чёрный кобель породы русская борзая. С длинным носом, тонкими лапами, массивным телом. В пожаре, где погибла вся его семья, он выбрался наружу сжимая в руках клочки обгоревшей черной шерсти. Если бы не Себастьян, он бы не выбрался и не выжил, но что с ним стало — Сиэль так и не узнал. Сгорел, наверное, когда стены начали рушиться, думал. Как преданный пес, отправился вслед за хозяином, и даже тут проявил свою неприязнь, отделив Сиэля от мёртвых.
Виновников пожарища нашли и наказали. Сиэль в свои восемнадцать достиг многого не только в учебе, бизнесе и перенимании семейных дел от ответственных лиц, но и умел заметать за собой следы. Честный суд не удовлетворил его жажду мести, поэтому личная расправа стала отличным лекарством. Королева оказалась достаточно милостива, чтобы закрыть глаза на маленькую месть, поэтому голос в Лондонском парламенте от влиятельного аристократичного дома принадлежал в её пользу. Подходящая сделка за масками лицемерия.
Сиэль ненавидел Себастьяна, хотя это слово не отражало в полной мере действительность. Себастьян просто его раздражал тем, насколько он соответствовал понятию «идеально». Идеальный чай в его покои (они с Элизабет спали раздельно, и слугам было запрещено об этом говорить даже между собой), идеальный десерт после обеда, который Себастьян отчего-то готовил сам для господ, нередко ругаясь с шеф-поваром на эту тему. Идеально поданный отчет по делам поместья и его угодий. Идеальный взгляд, идеальная улыбка, идеальное всё, кроме его подлого языка, смеющего время от времени пустить в ход какую-нибудь колкость.
Всё идеальное выдавало в том, насколько Себастьян не идеален.
— Мне кажется, тебе нужен кто-то вроде Себастьяна, — Элизабет очаровательно хихикала, и на её щеках выступали милейшие ямочки. История родственной души являлась секретом для троих: неё, его и Танаки. На такое заявление Сиэль поперхнулся чаем. К счастью, в столовой за завтраком никого не было. Он почти выплеснул всё из чашки на утреннюю газету.
— Скажешь тоже, — Сиэль отмахивался. — Только от тебя я мог услышать такое сумасбродство.
— Родственные души на то и родственные души. Чаще всего это сказка о любви.
— Чаще всего, — его голос начинал звенеть, но не от строгости, а от странной разновидности отвращения, смешанного со смущением. — Это о том, что кто-то должен тебя понять. О том, что ты ещё кому-то нужен.
Элизабет качала головой и дальше не спорила.
— Мне казалось, служанки шептались, что у него странная татуировка на левой руке, — вместо этого она переводила тему, но Сиэль снова отмахивался, не желая ничего слушать, связанного с дворецким. А Элизабет, тем временем, заканчивала говорить: — Это похоже на пентаграмму.
И тогда у Сиэля перехватывало дыхание.
Его знак судьбы походил на звезду, упавшую с неба, но никогда не был настоящей звездой, как он искал в небесных чертогах. Он мог часами сидеть, зная, что утром проснется поздно и с головной болью. Благодаря жене, граф был избавлен от необходимости вести светскую жизнь. Он давал ей всё: свободу выбирать любовников (она никогда этим не пользовалась), деньги, платья, украшения, драгоценности и в целом само понятие свободы. Элизабет редко уезжала из поместья дольше, чем на несколько дней, не желая оставлять его. Сиэль гнал её как можно дальше, чтобы она видела мир за пределами семьи Фантомхайв.
Себастьян взялся приносить чай ему по ночам даже на крышу, аргументируя это тем, что слуга не может лечь спать раньше господина, хотя такого правила не водилось. Приносил теплый плед, иногда свеже испеченное печенье. Когда телескоп сломался, и граф не мог насладиться излюбленным занятием — сам взялся его починить.
Иногда Сиэль думал, что в своем суждении о взаимной ненависти он ошибался.
Иногда он не хотел знать правды.
Путешествуя сквозь неведомые миры, проносясь сквозь световые года, он неизменно где-то находил Себастьяна. Сиэль представлял: если теория вероятности относительно других миров верна, то какие они там, с Элизабет, с Себастьяном? Насколько они бесконечно близки или далеки друг от друга?
Себастьян оказывался близко, на расстоянии вытянутой руки, но то всего лишь оптическая иллюзия. Луна или солнце казались не столь далекими на небосклоне, но стоило протянуть руку и взлететь хотя бы мысленно птицей ввысь, как оказывалось, что нужно преодолеть земные границы атмосферы, выйти в открытый, неизученный космос, куда еще не ступала нога человека, а потом провалиться в бездну из красновато карих глаз.
Порой Сиэлю казалось, в противовес ненависти, что Себастьян — это Себастьян из его детства, и они нашли друг друга вот так, через годы, через свет. Следы его ботинок — следы тех седых лап, позабытых за несколько лет. Зов «господин» что-то вроде бестолкового громкого лая, привлекающего внимание перед тем, как большой чёрный нос тыкался под ребра, а на него опирались всем весом, приводя в действие гравитационное поле Земли.
Как-то незаметно Себастьян оказался рядом. Сначала стоял над душой, а потом садился рядом, а потом отбирал трубку и смотрел вглубь мироздания сам, словно искал ответы на свои какие-то вопросы. Сиэль не возражал и позволял ему это, в голове звучал тонкий нежный голос Элизабет, желающий ему счастья.
— Тебе не понять всё это, — умозаключал Сиэль, и Себастьян низко посмеивался.
— Мне это нужно только для того, чтобы понять вас.
Себастьян понимал что-то для себя, но никогда этого не озвучивал. Сиэль лежал на пледе на крыше, ночь всегда ясная для его взора. В пасмурные дни он немного грустил, а в редкие облака всё равно выходил, даже если ветер усиливался и холодало. Осенью листву срывало над головами. Весной голые ветви еще не успевали расцвести. Себастьян стал частью его жизни.
Я найду тебя, непременно найду, путешествуя куда-то вперёд, — так звучали слова, однажды услышанные во время прогулки до местной часовни, словно кто-то нашептал их ему на ухо. Они звучали отзвуком темноты за пределами атмосферы, принесенные случайным ветерком и унесенные им же.
— Когда-то я услышал нечто странное, подумал, что мне почудилось, — признался Сиэль Себастьяну в одну из летних безветренных ночей. Себастьян тогда взял телескоп и параллельно делал заметки на листах бумаги. Его ровный почерк стеной складывался в красивые слова стихотворения без рифмы. Тогда они уже проводили много времени вместе, и Элизабет стала чаще отлучаться из дома, задышав полной грудью. Она знала что-то, чего не знал её супруг.
— Порой следует доверять своим ощущениям, — Себастьян обернулся к нему, позволил себе неслыханную вольность наклониться над своим господином и смахнуть повязку с чужого глаза. Сиэль не удивился, не опешил, не разозлился. Его глаза были задумчиво закрыты, а разум блуждал где-то не здесь, словно он задремал.
Упавший с солнца в никуда, он, в ответ, стянул перчатку с левой руки.
fin.