Work Text:
Он ему снился. В этих снах не происходило ничего странного, Пэкчин сидел за своим столом, а Сонджэ курил на диване и что-то рассказывал, совершенно бесполезное и не имеющее для Пэкчина смысла, но он как будто бы слушал, по крайней мере замолчать не просил.
— …и вот наш малыш Донха немного продолбался и за своей школой следит недостаточно хорошо, – сказал Сонджэ как-то смазано, во сне его плохо слышно, как будто сквозь вату, Пэкчин по-прежнему на него не смотрел, решал свои задачки, Сонджэ как будто услышал тиканье секундомера, но это невозможно, потому что секундомер на телефоне беззвучный, всё дело в том, что он ощущал всегда это тиканье, как отсчёт длинной паузы, после которой Пэкчин что-то скажет или посмотрит на него, может быть, попросит замолчать, а может — кивнёт ему молча.
Но во сне пауза не кончалась, и он говорил бесконечно, иногда повторяясь, но всегда смотрел в сторону точеной фигуры Пэкчина, сидящей за столом.
Сонджэ поймал себя на мысли, что хочет встать и подойти, так он никогда не делал, и заставить Пэкчина посмотреть на себя. Но он как будто не мог встать с чёртового дивана.
Утром Сонджэ долго пытался смыть с себя этот сон и образ Пэкчина, обычно ему это удавалось с удивительной легкостью, но чем больше времени проходило с тех пор, как он узнал, что Пэкчин мёртв, тем сложнее это становилось, как будто огромный снежный ком, который висел над ними с того самого разговора, с того самого момента, когда Сонджэ ушёл. Он был упрямым — да, он даже не обернулся ни разу, но и Пэкчин не звал его обратно, он не сказал ни слова, ни в тот вечер, ни после.
Иногда Сонджэ смотрел на затихший диалог с совместным счётом. Он ничего с ним не делал, пользовался своей частью денег, иногда туда приходили какие-то неожиданные переводы, но в этом не было ничего странного, что-то Пэкчин делал задолго до того, как ему должны были перевести деньги, так было менее подозрительно, сейчас это были отголоски совместной работы.
Сонджэ на это бесился. Он не мог больше сказать Пэкчину ни то, что тот паршивый друг, ни то, что его одержимость Баку — это бесполезное мероприятие, и узнал он этот в тот вечер, когда он, Пэкчин сломал Готаку из ревности колено, он видел это в глазах Готака, что Пэкчин опоздал, и ловить ему нечего. Разве что он согласится на роль второго плана, а Пэкчин никогда на нее не соглашался.
Сонджэ помнил и ту ночь, когда Пэкчин пришёл к нему. Он после долго собирался сказать что-то вроде “Да хватит унижаться, тебе что, меня мало”, но Пэкчину было мало, чем больше Баку сопротивлялся, тем сильнее Пэкчин давил на него, хотя казалось бы, куда уже. Это тоже было странно, Сонджэ его давления не ощущал, но как он понял потом, не ощущал он его потому, что он для Пэкчина был очередным безликим подчиненным.
— Ты когда-нибудь думал, что будешь делать после школы? — Сонджэ всё так же курил, на всё том же диване, свет в этой комнате начинал его раздражать, слишком яркий, неестественный, бьющий в глаза, и ещё этот звук включенной лампы, постоянное жужжание над ухом, как будто рой ос свил здесь гнездо. Но ведь так оно и было.
— Да.
— И что же? — Сонджэ приподнялся с любопытством, он ответа как-то не ожидал, да и вопрос был риторический.
Пэкчин молчал какое-то время, а потом сказал:
— Своя банда.
Сонджэ рассмеялся, конечно, на территории чужой банды организовать свою — это в духе Пэкчина, а членом банды взращивает с школьных лет.
— Ага. А о чём-нибудь нормальном не думал? Бухгалтерия там? Финансы?
Пэкчин странно на него посмотрел, как будто увидел впервые, но не ответил, а только поднялся из-за стола, и стал собираться домой.
— Я тебя провожу сегодня.
Сонджэ лениво поднялся, доставая очередную сигарету. Он провожал его каждый день. Но говорил так, как будто каждый день решал, провожать ли его.
Отсутствие Пэкчина ощущалось, как отсутствие правой руки, ей хотелось подвигать, хотелось размахивать, хотелось ей держаться за поручень и ей открывать двери, но её не было, и Сонджэ как будто каждый раз не мог точно рассчитать, что ему делать без него. Он не хотел оставаться в Союзе и сотрудничать с мафией без него, он не хотел командовать, он не хотел этих денег или воровать, не хотел силой выбивать у мелкой шпаны телефоны или быть менеджером боулинга и помогать отмывать деньги местной банде, он хотел только одного — быть плечом к плечу с Пэкчином, но там он оказался не нужен, и с тех пор его мотало туда-сюда. Только смерть Пэкчина усугубила это обстоятельство, без него под ногами не оказалось земли.
Иногда Сонджэ снилось, что Пэкчин с ним ласков, и не упоминает Баку, как той ночью, у него горячие руки и горячие губы, и Сонджэ как будто замирает на секунду, чтобы почувствовать его пальцы на своих губах, сосредоточенно изучающие сначала его нижнюю губу, потом верхнюю, потом проходятся по зубам, и Сонджэ со стоном подавлял желание прикусить их, не сильно, просто на пробу, но даже во сне останавливался, Пэкчин любил всё контролировать, а Сонджэ это нравилось. И он послушно замирал под его руками.
В его снах Пэкчин иногда был в домашней одежде, а не в дурацкой школьной форме, сидел с ним на диване в его квартире, как-то неловко, непривычно, неровный и вырезанный из этой драмы, в которую сам же себя и втянул, немного лохматый после сна, с чашкой чая в руках. Сонджэ никогда его таким не видел, но представлял иногда, иногда он даже говорил об этом самому Пэкчину, а тот только хмыкал в ответ, и говорил, что не носит пижаму, а Сонджэ тогда ответил, что будет представлять его голым. Пэкчин только закатил глаза, но Сонджэ как будто увидел, как дрожат его губы.
— Ты улыбаешься, что ли? — Сонджэ сам расплылся в какой-то теплой непривычной улыбке, кривоватой, ведь привыкший к насмешкам рот не сразу мог сформироваться в настоящую улыбку.
— Нет, — Пэкчин отрицательно покачал головой, но Сонджэ уже всё видел, ему не нужно было повторять дважды, поэтому он был к Пэкчину ближе всего.
— Я видел. — Сонджэ продолжил практически игриво, слегка сдвигаясь к Пэкчину, задевая его плечом. Тот не отмахнулся и не оттолкнул, позволил Сонджэ идти с собой рядом и прикасаться, пусть так. Сонджэ помнит, что Пэкчин его не оттолкнул и тогда, когда они вышли с безлюдной улицы на оживленную. Сонджэ даже замолчал на время, очень остро ощущая такой редкий контакт, и понимая, как он его жаждет, каждый день, когда видит Пэкчина за этим ублюдским столом в боулинге. Может быть, ему стоило закрыть дверь, предложить себя, предложить переспать, предложить отсосать? А потом запинался, когда смотрел на прямую спину Пэкчина перед собой. Были причины, почему он не предлагал. Он всегда стоял как будто на расстоянии вытянутой руки от него, и сократить расстояние не мог.
Баку как-то пришёл к нему, не то, чтобы для светской беседы, просто только они вдвоём понимали, что произошло. Помочь им никто не мог. Да и друг другу помочь они не могли. Сонджэ тогда только разозлился, неожиданно и ярко, с ним такое бывало редко, он полез в драку, но он, конечно же, проиграл Баку, и лежал на спине, с окровавленной улыбкой и смеялся, зло и горько, задыхаясь от того, что сидит у него в лёгких.
Тебе он был не нужен.
Но он был нужен мне.
Прав он или нет, и насколько имеет право говорить такое Баку, Сонджэ не думал об этом, абсолютно разбитый.
В какой-то момент, он вспомнил, как Шиын, имя, которое он не вспоминал уже давно, сидел около палаты своего друга, и как написывал ему сообщения, Сонджэ следил за ним какое-то время и часто приходил в больницу. И каждый раз повторялось одно и то же: он сидел и писал что-то, потом заходил в палату и засыпал там, иногда плакал, иногда просто молча смотрел на своего коматозника, иногда делал там домашнюю работу, Сонджэ мог бы это использовать против него, каждый раз, когда видел его в больнице, вывернуть всё болезненно и страшно, мог его доставать, но он не делал этого. Он уважал то, что происходит между этими двумя, негласно проводя черту, между личным и тем, что он должен сделать для Союза — для Пэкчина, если быть точным.
Сонджэ так делать не привык, поэтому приходил к его могиле, как будто случайно, в любую погоду, и в какой-то момент тоже стал строчить в личку умершему человеку всё, что думал.
Как там дела? Я не очень-то прикидываю, где ты, но на звонки уже вряд ли ответишь.
Мёртвые же не разговаривают, да?
Надеюсь, ты не в аду. Хотя я не уверен, что есть ад.
У тебя глаза были такие, знаешь, разрез красивый. Мне нравились.
Это не флирт, я серьезно.
Твой боулинг закрылся, а тот урод ищет тебе замену. Посмеюсь с того, кого найдёт, ему точно хана.
Подумываю набить ему рожу, но знаю, что ты посчитал бы это не очень осмотрительным.
А тогда… помнишь, что между нами было?
И вообще, что было?
В какой-то день Сонджэ напился, ввязался в драку и потом долго сидел где-то в подворотне с телефоном в руке, долго думал, что написать, зачем-то, ведь всё равно никто не ответит.
Ты мне очень нужен.
Он кое-как дошел до дома, и там, уже отключаясь, он прижал телефон к самому сердцу, чувствуя что-то, чему он не знал названия, и чего не чувствовал очень давно, тоскливое и унылое щемящее чувство, он его ненавидел.
На утро на экране телефона было одно непрочитанное сообщение.