Work Text:
Кенет не хотел просыпаться. Открыть глаза означало – вернуться в реальность, неправильную, фальшивую, насквозь пропитанную ложью. Что хуже – он сам и был источником этой лжи. Стёр Инсанну из этого мира и из мира песен, но не смог стереть из своей памяти и сердца. Мир изменился, зарастив правдоподобными рубцами любое упоминание об Инсанне. Для всех Инсанны не было никогда, произошедшее не случилось, эта реальность для них – единственная. Как изворотлива, однако, человеческая память, она заполняет образовавшиеся дыры никогда не существовавшими событиями и не дает усомниться в правдивости этих ложных воспоминаний. Кенет же видел, как изрезана ткань мира, разорвано время. А еще он помнил. Единственный, без права рассказать. Чтобы не разрушить собственное же заклинание. Чтоб не стать сумасшедшим, не потерять последнее. Помнил слишком хорошо и не мог – или не хотел? – забыть.
Во сне был Инсанна. Живой – или это лишь оставшийся в памяти слепок? Во сне Кенет видел то, что было и чего уже быть не могло. Во сне Кенет сражался с Инсанной и прощал. Слушал откровения, смешанные с коварной сладкой ложью и не давал увлечь себя в обман. Ненароком касался пальцев. Доверял и ошибался. Сходился вновь и вновь в поединке, что как близость. Узнавал новые грани заклятого врага, все больше понимал, хотел отмотать время назад, быть рядом, защитить. Все это было слишком настоящим для сна, слишком живым, чтоб быть просто игрой разума. Реальность же, наоборот, казалась странной, иллюзорной, будто все это – ненастоящее, сон, от которого никак не очнуться.
Днем Кенет просто был. Отмерял на весах слова, делал вид, будто с ним все порядке, а он – все тот же Кенет, какого все знали. Упорно не обращал внимание на стойкое ощущение чуждости, будто сама реальность его отвергает, будто ему здесь не место, будто его здесь никогда не должно было быть. Пытался лечить как раньше, но магия больше не слушалась, на удовлетворительный результат теперь уходило слишком много сил, а прежние чудеса и подавно стали неподвластны. Кенет был уверен, что все делает правильно, как обычно, как всегда делал. Ничего же не изменилось! Он все так же хочет помочь несчастным. Вот только может дело в том, что это желание стало привычным, идет больше от разума, чем от сердца, что он на самом деле не хочет помочь этому неправильному, ненастоящему, фальшивому миру? И в том, что временами он будто смотрит сквозь мутное стекло на себя же? Вернулся к прерванному обучению воинскому искусству. Привыкшее тело безупречно выполняло знакомые движения, складывало в связки атак и защит, интуиция довольно быстро разгадывала выбранную учителем тактику. А потом Кенет будто запинался обо что-то невидимое, спотыкался на ровном месте и безнадежно сбивался. И дело вовсе не в малом сроке обучения или же нехватке опыта, совсем нет. Маг в такие моменты особенно остро чувствовал потерянную связь с миром-что-есть.
Кенету было страшно. Страшно не понимать, страшно в одиночестве терять самого себя, и ещё страшнее – открыться. Да и кому? Близкие не поймут, они не помнят другого мира, а стать безумцем в их глазах Кенет не хотел. Те же, кто помнит – скажут известное “забудь”. Забудь. Легко сказать. Как можно забыть то-что-было, будто этого не было никогда? Как можно убедить себя, что собственная память – ложь? Забудь. А останется ли тогда от него самого хоть что-то, будет ли он все еще Кенет, будет ли он вообще? Существовал ли он когда-нибудь в этой реальности? Есть ли у него другое, настоящее, прошлое? Кенет не знал, и проверять не спешил. Другие воспоминания были. По крайней мере, они появлялись, когда должны были что-то объяснить. Воспоминания-знание. Только они все насквозь мертвые, в них нет ни его, ни его чувств, эмоций, ощущений, ничего. Только факт, исчезающий в недрах памяти так же быстро, как и появился. А может, и никаких воспоминаний нет, а он лишь сам находит нужное объяснение? Иногда Кенет и вовсе ловил себя на малодушной мысли, что лучше бы это все было сном, иллюзией, чарами, а настоящий мир – тот, другой, в котором Инсанна существовал. Он быстро одергивал себя. Нельзя. Он светлый маг, как он может желать мира, в котором близкие мертвы, живые – страдают, где было много лишней жестокости и смерти, и только лишь чтоб не чувствовать, как сам внутри умирает каждый день?! Вот бы однажды уснуть и больше не проснуться, должен же быть способ…
Наступала долгожданная ночь, Кенет закрывал глаза, а открывал их уже в другом месте. Знакомом до щемящего чувства в груди. Живом. Настоящем. В мире-которого-не-было, где он наконец даже дышит свободней. Мире, где он точно есть.
– Ты должен меня отпустить. Это наша последняя встреча. – в голосе Инсанны слышалась светлая грусть, будто ему одновременно не хочется расставаться и одновременно конец кажется освобождением.
– Почему? Я сделал что-то не так?
– Ты же сам меня стер, сам вычеркнул из истории мира, так зачем отчаянно цепляешься? Меня нет. И никогда не существовало. Больше не существовало. Позволь мне уйти.
– А... Разве я тебя держу?
– Держишь, ещё как. Заточил в своих воспоминаниях и снах, приковал к себе. Только ты и держишь меня в шаге от свободы.
– И куда ты пойдешь?
– Не знаю, – Инсанна пожал плечами. Он очень хотел бы вернуться в прежний мир, воскреснуть, пусть не сразу, вот только ему в нём больше-никогда места нет, потому что нельзя вернуться туда, где его не было. Нельзя выйти из песни-которой-нет. Его не существует для этого мира. Куда уходят те, кто больше ни к чему не привязан? – Забудь меня, забудь, будто никогда и не было.
– Как? Ведь ты – есть.
– Пришло время последнего урока. Ты должен научиться высшему искусству мага, обману самого себя. Немногим это удается. Меня нет, я не существую нигде, кроме как у тебя в голове. Меня никогда не было.
– Но я помню!
– Это ложь. Ты меня придумал, а теперь должен забыть. Для твоего же блага. Эти ложные воспоминания убивают тебя. Меня никогда не было.
– Нет. Ты был. Я помню.
– Упрямый мальчишка.
– Я помню. Я точно знаю. Мир, в котором тебя не было – вот что ложь. – Кенет чувствовал, как мир, все миры начинают дрожать под силой его слов, по ткани реальности идут трещины, но ему было все равно. Пусть. Пусть рушится. Пусть погребет под осколками. Он больше так не может. – Я помню, как учитель говорил о тебе. Ты – был. Помню встречу в трактире. Помню медальон с соколом и змеем. Ты – был. Помню, как прятался от тебя и прятал близких. Ты – был, иначе зачем я это делал? Помню сражение во сне, куда призвал тебя... как сейчас призываю раз за разом. Ты – есть, иначе бы не смог прийти. Помню замок Пленного Сокола, последнюю битву, последний удар. Все это – было. – реальность звенит от напряжения, готовая разорваться от противоречий. – Я помню. Я отказываюсь признавать иное. Если всего этого не было, то и меня не было, однако я есть. Ты – был. Ты – есть.
Мир взрывается, оглушительно-беззвучно рассыпается осколками, и в вспышке света Инсанна растворяется. Его губы почему-то победно улыбаются, а глаза лучатся гордостью.
Кенет резко садится в постели, шумно хватая воздух ртом. Сердце бьется как бешеное, норовя выпрыгнуть из груди, сжимающие одеяло пальцы мелко дрожат, а мир почему-то состоит из скоплений чёрных точек, в которых с трудом угадываются предметы. Страшно, до паники, острой потребности прижаться к кому-то более сильному, кто обнимет и тихо скажет: «Все в порядке. Ты в порядке. Это только сон, ничего не случилось. Я рядом», – в кого можно уткнуться носом и наконец успокоиться. Кенет запретил себе сосредотачиваться на образе обнимающего его чёрного мага, и ещё больше – на том самом ощущении спокойствия, надежности, безопасности, которое откликнулось на этот образ. Где он сейчас? В какой версии реальности? Что было до того, как уснул? Как оказался в этой незнакомой, но ощущающейся такой родной комнате, будто он часто в ней бывал? Если так, почему не помнит?
Он помнит день последней битвы, помнит долгий смертоносный танец в зале, помнит последний точный удар. Помнит, как прошел в мир снов, как уничтожил Инсанну и там. Помнит даже, как радовался, что этот мерзкий черный маг больше никому не испортит жизнь. А еще он помнит мир, в котором Инсанны никогда не было, но все, кто был с ним связан – почему-то были. Мир, причудливо изогнувшийся в попытке оправдать и обосновать все, что не удалось стереть, ведь для этого потребовалось бы стереть и Кенета, заполнивший дыры правдоподобным, но чужим. Ещё – мир, в котором Инсанна есть, в котором они долго говорили, узнавали друг друга, в котором он отказался отпускать Инсанну. Помнит, как не хотел из последней реальности возвращаться в вычищенную от зла. Так что же из этого было на самом деле, а что – лишь кошмар? Не может быть, чтобы было все разом, просто невозможно, но почему тогда он помнит все три версии одинаково ярко? Он сходит с ума?
С улицы отвратительно тянет гарью и смертью. Постель тоже пахнет смертью, но не так, мягче, легче, в запахе нет жестокости, только пыль, чешуя, мох и капли выпитой жизни, а ещё – горечь медвянки. Это… постель Инсанны? Он жив? Почему Кенет здесь? Бесцельно блуждая рукой по постели, юноша нащупал шёлк домашнего халата. Темно-синий, цвета ночного неба, совсем как тот, что был на Инсанне в последний день. Или это он и есть? А может, последнего дня и не было, может, Инсанна сейчас войдет в спальню, нагой, со стекающими по волосам каплями? Вопросы, снова только вопросы.
Кенет схватил халат, уткнулся в него лицом, прячась от сомнений в кажущейся такой родной, такой ценной вещи. Нет, Инсанна не войдет. Ещё наверное сотню лет не войдет. Да и потом – кто знает, как происходит возвращение из мира снов? Сейчас же Инсанны здесь нет, Кенет слишком хорошо помнит, как, прежде чем очнуться, прочитал по исчезающим в вспышке света губам: «Дождись меня». Что ж, он дождется.