Work Text:
Однажды из толпы чьи-то слова донеслись до меня:
«Весь мир – это мой дом»
Для кого-то дом – это крыша над головой.
А кто-то говорил, что дом – это не четыре стены, а люди.
У меня не было ни того, ни другого.
Я не считал своим домом покрытую зелёным слоем геометрию, которую человечество не могло принять и понять. Это было всего лишь место, где я мог вздремнуть.
А вздремнуть я мог в любом месте, в любой момент... И время.
Домом для меня стало само время.
Странное время, ни на что не похожее.
Время с непонятным человеком. Мои фальшивые глаза видели, как по будням он без капли жалости вцеплялся в своих соперников. А в выходные он извинялся перед горшком, который мог случайно задеть.
Джон был открыт для всех, будто он постоялый двор. Но замков на нём висело ровным счётом столько же, сколько на железных дверях в банке.
Мало того, что дверь наглухо закрыта, кажется, она была ещё и спаяна. А сверху – иллюзия.
Обычно, доходя до сюда, люди говорили: "ой...Здесь тупик. ". И как ни в чем не бывало, возвращались назад.
– Вы хороши в своём деле, – подметил Лавкрафт.
– М? Что ты имеешь в виду?– парень оглянулся на изредка хрипящий голос.
– Мастерская ложь – это когда человек верит, что ты не способен ему врать.
Но, видимо, я заметил эту дверь.
И его это начало раздражать.
А меня интересовать.
И эта дверь. И время, которое я проводил рядом с ней.
***
Первая встреча была «дружелюбная».
Улыбки. рукопожатия. Слова мистера Фицджеральда. Бумаги. Чайный сервиз. Бумаги. Улыбки. Рукопожатия. Слова прощания. Улыбки.
Вторая встреча была «первой встречей».
Руки в мозолях, державшие руль. Озорной прищур, из-за чего последняя ресница особенно напоминала виноградный усик.
Но тогда я по-прежнему находился на месте зрителя, а он плясал на сцене под лучами прожекторов.
В своих мыслях. Я прозвал его «бог театра».
– Прошу прощения, Дион...Джон. Джон, – второй раз Говард утвердил, для себя же предупреждая: «стоит вернуться в реальность из своих размышлений», – а это разве не против правил, прописанных в контракте?
– Слушай, пока Френсис не видит, контракт можно чуточку нарушать, – им была поручена миссия. Но парень решил вместо слежки за кем-то, лучше осмотреть город, – А ещё. Я понимаю, мы вроде напарники, но я всё ещё Стейнбек для тебя. Понял меня? - его лицо стало недовольным и всем своим видом говорило: Не смей это произносить.
Странный человек. Я не мог угрожать только тем, с кем был контракт.
Мою мощь он прежде наблюдал. Фицджеральд специально для этого проводил собеседования, ведь прежние напарники тут же отказывались. А этот актёр только что четко указал мне, где сцена, а где место для зрителей.
– Да, Стейнбек.
Стейнбек говорил многое о себе и прямо высказывал мысли. Странно было то, что он говорил честно.
Но почему-то дверь даже не поскрипывала.
Во всё наше совместное время он болтал, словно птица на ветке, без умолку зовущая весну. Но знал ли я его? Думаю, нет.
Первые звуки дверных петлей я услышал скорее в споре, а не в дружеской беседе.
– Ты вечно говоришь о том, как люди ничтожны! – он указал на него пальцем, топнув ногой, которую выставил вперёд.
Обычно Стейнбек так делал, только когда был уверен в своих словах. Был на столько уверен, что показывал это всем своим телом. Изогнутая вперед гордая грудь поднятые плечи, да вообще весь его торс был словно нахохлившийся индюк.
– Ты хоть раз поговорил с ними нормально? – вдруг он указал не на Говарда, а в светлое окно, внутренней стороной руки раздвинув все пальцы друг от друга.
– А вы хоть раз молчал вместе со звёздами? Вместо бесполезной болтовни?
– Простым людям некогда смотреть в небо. Им приходится вечно горбатиться в полях и смотреть себе под ноги. Думать о том, что завтра они положат себе на тарелку. А не мечтать.
– Звезды - это вовсе не про мечты. Сияние, что ты видишь - это лишь память о них. Самой может давно уже не быть. Вас волнуют мелочи, а не огромнейшие проблемы...
Но, не успев договорить, его перебили:
– Да черт с ним! Может завтра нас сожрет черная дыра! Может ближайшая звезда взорвётся и образует сверх новую! Пусть так и будет!
– Пусть? Разве вы как раз не должны волноваться?
– Я буду волноваться, если меня уволят, если дома лишат, если завтра буду смотреть на лица голодной и разочарованной семьи!
– Но вы же можете это изменить. Вы должны бояться того, на что не можете повлиять.
– Видимо, я поэтому и боюсь. Потому что могу повлиять. Мы не боимся катастрофы, потому что можем наконец-то не чувствовать груз ответственности, – и в этот момент он резко замолчал, отвернувшись, начал что-то обдумывать.
Я узнавал о нём намного больше позже, в другие встречи. Когда его голос звучал словно в космосе, и когда тот был незаметнее рыб в сумеречном слое океана.
В это время представление заканчивалось. Огни, светящие на выступающего, затухали. А занавес опускался. Но это было прекрасный момент, чтобы тихо заглянуть за кулисы. Подглядеть, как уставший актёр снимает маску, смывает грим и обнажает свои раны.
Прожив среди людей многие века, я понял: им не так больно получать травмы. Намного больнее жить с ними и пытаться вылечить их.
Стейнбек сидел на старом ящике. Своими зубами, будто вгрызаясь в добычу, он держал бинт, которым только что обмотал руку.
Но, кажется, это был не победитель, а раненый хищник. что сейчас пытался не скулить от малейшего движения.
Ведь следовало ещё перемотать другие места.
Во время битвы он был бесстрашен и, кажется, только с азартом относился к синякам. Его не пугали ни пистолеты, ни ножи, ни любое другое оружие. И первые минуты противника даже раздражала его устойчивость.
Но они не знали, что происходит. После боя.
Да и союзники малое знали о нём.
К примеру, о семье. Они знали только размеры и как сильно Стейнбек еë любит.
Но как только мне доводилось дотрагиваться до двери. Она тихо поскрипывала и рассказывала свои тайны.
Как трудно ногам переступать порог дома после всего совершенного. Секреты о том, как бывает страшно добрым сказкам смотреть в глаза светлых детей и вспоминать, кто скрывается внутри самого рассказчика.
Я не получил бы ключ от замка, если даже разгадал загадку.
Дверь была заперта изнутри, подпертая не только шваброй, а всем, что скопилось за жизнь.
Искренней радости тоже не было видно ни из мелких щелей, ни из замочной скважины.
– Гримёрка...Вход только для персонала, – Стейнбек пробежался по строкам, написанным на табличке.
– И как мы туда попадём?
– Друг мой, главное, не бойся,– лёгкий смешок и толчок сзади.
Не успев ответить, мы оказались среди зеркал, кучи баночек, одежды, а главное - людей. Искусственное сердце билось реже обычного, а зрачки метались в поисках укромного местечка.
– Добрый день! Мы от...
– Ах, вам нужен... Он отошёл в...
Половинно звуков уши даже не улавливали. А бесподобный мастер сцены всё улыбался, всё кланялся, всё блистал.
– Ей-ей, приятель, всё в норме? Ты бледнее обычного...
Моя голова кивнула лишь потому, что я прочел слова Стейнбека по губам. Но всё будто гудело и плыло.
Мы выполнили задание. Но даже сидя в салоне машины, руки и ноги не слушались вовсе.
– Мда... Не думал, что ты... - взгляд перешёл на напарника и внезапно смягчился, - Смотри, чтобы попасть в гримёрку, нужно просто самому стать актёром. Они же играют так и ты сыграй их, – небольшая пауза, но всё же неловкая, – Хорошо, ладно, в следующий раз будем обговаривать план,– он похлопал по карманам, зазвенел чем-то и после вставил ключ зажигания.
В тот вечер Стейнбек купил вкусное пирожное и сказал не переживать из-за косых взглядов.
«Вход для персонала»
Хочешь войти? Будь таким же.
После этого осознания я начал смотреть на дверь по иному.
Если закрыто, значит, с обеих сторон. Не обязательно отпирать в ту сторону. Может, стоит потянуть ручку в свою?
По вечерам после работы я прислонялся спиной к этой двери. Слушал тихое колебание за ней, а после сам становился чуть громче.
И кивания превратились в диалог.
Простые шутки перетекали в волнующие вопросы обоих.
Доски уже запомнили любимые позы, петли всё чаще напоминали о себе, а ручка начала медленно прокручиваться.
Стейнбек открыл...
– Джон, - он, подперев руками голову, переглянулся с ним, всё так же лежа на траве и разглядывая сияние ночи, своими голубыми глазами.
Вдали от города звезды особенно видны.
– Что? Вы же тогда говорили... Хорошо, Джон, - мужчина тоже, наконец, расслабился и обратил взор к небу.
– Спасибо, Говард
Джон открыл, как в детстве научился различать шаги отца. Какое дерево в саду было его любимое. Почему босыми ногами не стоит бегать по лужам. Как учился плести косы сёстрам. Почему же он так стыдится, что умеет держать спицы в руках и знает все виды плетения. Какую энциклопедию он знает от корешка до корешка.
Может, ботаника? Нет, море и его обитатели ему нравятся намного больше.
Щеколды открывались и с моей стороны.
Джон услышал сияние печальных звезд, увидел любопытство в глазах и многое не понял о проклятие «быть чужим среди своих, потому что с Земли. Быть чужим для Земли, потому что из космоса». Но я впервые столько дозволял, поэтому, может, и не понял. Ведь он был первым.
С каждым годом и честным разговором. Дверь из железа постепенно превратилась с ветхую доску, прибитую ржавым гвоздем к забору.
– Как насчёт вопроса?– веселящий прищур и звонкие нотки в голосе вновь появились, но сейчас они были не чтобы задобрить собеседника. Пальцы с веснушками перебирали темные локоны.
– Да?– глаза, похожие на бездну, были прикрыты, но даже сквозь эту темноту доносилось тепло пшеничных кудряшек.
– Если я согласился взять напарника. Потому что бросил себе вызов стать компаньоном с тем, кого обычно не принимают, - он разделил волосы на три части, – тогда почему же ты выбрал меня?
– Мистер Фицджеральд так решил. Хотел проследить за мной...Я не хотел напарника, и он мне ни к чему.
Дверная ручка перестала проворачиваться. Деревянный засов был уже готов закрыть ворота так, чтобы в жизни потом не отпереть.
Светлые густые брови сдвинулись друг к другу, после чего рот сжался в маленькую стыдливую полоску. Появилась печать не только на губах. Она связала язык и затянула в узел сам голос. Руки больше не смели заплетать косу.
Мысли о всём, что было, вдруг смялись в кучу. Будто это и не было никогда чем-то важным. Но их расплели слова, прозвучавшие после выводов, составленных в голове Джона:
– Но судьба решила иначе... И я бесконечно благодарен ей
Взгляды наконец пересеклись.
И наступило безмолвие, оно не висело тяжелым грузом. Это было что-то, чего не мог описать ни я, ни человек напротив.
Бревно, случайно вместо засова, послужило тараном.
И вот внезапно остался лишь проём. как напоминание, что здесь когда-то, может быть, что-то было.
Лавкрафт с грохотом обвалился на спину после лишения опоры. Тут же послышался похожий грохот рядом. Это упала золотая макушка с такой искренней сияющей улыбкой.
Наверное, это произошло не от того, что кто-то один применил большую силу. А потому что мы оба захотели открыться.
Дом не может без дверей. Но моим домом было само время, которое открывало все двери.