Work Text:
Тусклые лампы офисных коридоров отсвечивают и слепят, бросают траурные тени от блеклых рабочих столов на угрюмые жёлтые стены, мерцают не заметной морзянкой с воплями отчаяния — офис душит сам себя и не может принять двух разгельдяев, которые в свои года, почему-то, не потерялись в этих мерцаниях и дурашливые искры до сих пор летают между взглядами, до сих пор с желанием дышать и делить дыхание на двоих.
В сотый (тысячный, миллионный) раз проходить здесь будет небольшой пыткой, маленьким душным адом — за окнами никогда не появятся высотки многоэтажных домов, длинные руки деревьев, выжигающие утренние лучи солнца. С Солнцем Стэнли не хочет больше иметь дел, оно чувствуется чем-то предательским, душащим, не давая попытки исправиться и встать на намеченную тропу. Солнце сушило язык, кололо глаза, беспощадно жалило кожу.
Стэнли идёт медленным шагом по корпусу, всматривается в стены и номерные двери — 430-я всегда ему нравилась больше всех — у него есть всё время мира и, наконец-то, работающий автомат с напитками. Вокруг происходит мониторное вырвиглазие, мониторы давят своей рабочей энергетикой, оставляют ощущение невыполненной расчётной таблицы где-то и Стэнли скорее скрывается от них. Возможно, сегодня можно бы и пройтись к концовке, надо же делать свои прямые обязанности хотя бы иногда. Мысли клубятся сегодня значительно быстрее, спутываются и не отпускают, наваливаются звуками, отрывками воспоминаний, заполняют офисный фоновый шум намного сильнее чем обычно. Кнопки автомата под пальцами нажимаются сами и жмут на что-то явно газированное, явно тауриновое, явно энергетическое.
Диван недовольно приглашает к себе, скрежечет своей противной оббивкой по ладони, пропуская каскад дрожжи в челюсть от текстуры — Стэнли перехватывает банку с живительной жидкостью в "пострадавшую" руку и откидывается на спинку дивана.
Стэнли плавает в своей неопределённости, как ему кажется, с самого начала, с самых первых шагов–не ясно, что его ждало дальше, размыто, что нужно делать после всего этого "дальше", а что было и остаётся мутным до сих пор — ведро. У Стэнли к ведру осталось много вопросов, первое время он ловил замечательное хихиканье со всего, что с ним связано, а потом узнал, что даже Рассказчик был не в курсе на что оно способно и общим-неделимым пришли к выводу поменьше с ним возиться.
Стэнли лениво потягивает из банки энергетик, мысли начинают проплывать всё медленнее, а потолок становится всё интереснее — а всегда на нём было вот это пятнышко и вот эта текстура? — но связывались в тугой канат гаденькие мысли, никуда не уходящие, всегда на посту.
Странно знать, что за всё это время тут появилась почва под ногами и это не спродюссированный прикол, а реальность, конечно, не в исходном её виде, а та, которую им нужно было принять. До побелевших костяшек на руках злостно на себя — почему был таким твердолобым, нужно ли было прыгать с этого лифта каждый херов раз? Чувство собственной беспомощности перед властным явлением в виде мозга постепенно набирает обороты и кажется, что вот-вот Стэнли захлебенется в сочувствии к ним обоим.
Вроде, они существуют вечно и уже прошли этап экзенстенциального кризиса по этому поводу — вдвоём буянить и копать в головах друг друга чертят им не надоело до сих пор, а это что-то да значит. И всё равно — Стэнли как будто не нашёлся ещё в пустующем офисе, не принял весь корпус и Притча его тоже отвергает, плюётся ядами и хочет измазать своей отчаянной темнотой.
— Ты чего тут? Мне не напомнил, что сегодня у нас выходной, а я уже был готов мироточить мудростью.
Точно, у них сегодня выходной. Компромисс с Причтей был найден, неохотно, но это лучше, чем сломатся под омертвевешем окружением.
Стэнли приходится с кряхтением превстать и поставить банку на пол, на что ловит немного хмурый взгляд янтарных глаз, но виду не подаёт–оба знают, что заметил, оба знают, что читают друг друга уже по выдохам.
— Я немного сегодня не здесь, — жесты до ужаса ленивые, руки не хотят сегодня обращать мысли во что-то реальное, так, проплывают мелкой рыбёшкой мимо, но каждая больно и обидно даёт хвостом по лицу.
— Ты вообще меня сегодня не трогай, я какой-то весь слизнявый.
— А у тебя это агрегатное состояние, ты в нём всегда на пол ноги.
— Какой ужас. И как терпишь меня такого вот, размазанного?
Расскзачик в своей интеллигентной грации, всегда одним вздохом туманит другим разум — все тягостно по нему вздыхают и ловят звезды, а он живой пример безрассудства и бесстыдства, всегда придерживается девиза "порой приходится позориться, чтобы получить желаемое", но не признается — девиз этот Стэнли сам ему приписал, вместо скучных ярлыков.
Рассказчик садится рядом, кошачьими повадками и мурлыканьем, если прислушаться, смотрит пристально и прекрасно понимает какие мысли сегодня шуршат в чужой голове — он вообще всегда готов смотреть на Стенли, в нем собралось всё то, что Рассказчик готов выкинуть из окна десятого этажа, а потом прыгнуть следом. Стэнли приковал к себе Рассказчика самыми лучшими цепями мыслей, со Стэнли мажет и топит в лужу — от худшему к худшему и не то чтобы Рассказчик против всего этого, но попробуйте запретить.
— Я тебя хотя бы не отвлёк?, — прекрасно же знает, что Стэнли может отвлечь только он сам, но эта сраная любезность, — Я могу уйти, если ты...
Стэнли почти моментально хватает его за край мягкого свитера. Прямо сейчас Стэнли может утонуть, последнее чего он бы хотел это остаться с самим собой.
Рассказчик смотрит немного удивлённо, но остаётся, всегда остаётся. Взгляд поднимается куда-то в потолок — о, а тут всегда пятно это было?
— Всё плохо?
— С тобой намного лучше.
Лёгкий уставший вздох вырывается у обоих одновременно и Рассказчик тянется к банке на полу для глотка.
— Зачем?
— Ну ты что, не понимаешь совсем?
— Совсем. Зачем нам на всю стену ковёр?
— Разнообразие, а ещё облакачиватся удобнее — не так твердо.
Со временем развилась у них ещё одна прекрасная традиция — думать над обновлениями, но чтобы без излишеств. Работающий автомат с напитками был одним из достижений Стэнливских мыслительных потоков — Рассказчик просто выбрал самое безобидное, из прочих предложений всплывала: барная стойка, двухярусная кровать, которая на самом деле во все четыре яруса и статуя собачки в скафандре — на это Рассказчик почти зашипел.
— Если здесь и появится ковёр, то ты будешь завернут в него же, понятно?
— На это и был расчёт.
Стэнли наблюдает как глаза Рассказчика делают полный оборот вокруг своей оси в возмущении и ему забавно. Традиция думать про обновления несомненно прекрасна, но Стэнли здесь ради собственной развлекухи — наблюдать как у Нара постепенно рушится вера в светлое будущее и меркнет авторитет разума. Иногда Стэнли стыдно за себя и варится он в своём стыде долго, но молча, не говорит об этом даже самому себе. Ничто так не портит серьезное дело, как неожиданность — почему-то именно в эти временные отрезки к нему возвращается совесть, острая тревога, потерянный взгляд ко всему миру и серьёзные дела откладываются на верхние полки.
Из вида упускается как нервно поправляют воротник рубашки и в глазах сменяется луч хихиканья, на обеспокоенность.
— Значит так, — только в этот момент Стэнли понимает, что придётся говорить и страшно напрягается.
Жёлтые глаза впиваются самым лучшим образом в сердце, сейчас этот цвет как предупредительный знак опасности — Стэнли готов к таким опасностям, дайте два.
— Что происходит в твоей голове на этот раз? У тебя скоро буквально будет летать чёрная туча над кудрями и молниями сверкать.
Русые волосы с пробивающейся сединой так прекрасно торчат прямо сейчас, так хочется распустить короткий хвостик. Знал бы сам Стэнли, что такое его голова и почему она сейчас хочет его придушить, ему до трясучки обидно, что единственный управляемый им фактор, по идее, не подчиняется и больно колется. Внутренняя поломанность с самого начала помешала им обоим и заставила пройти самый необычный психиатрический перфоманс.
— Если бы я сам знал, Нар. Просто всего слишком много и мало одновременно. Слишком слишком.
Вокруг шумящий своей тишиной офис, а рядом шумящий своей тревогой Рассказчик — в секундах Стэнли даже ловит идилию.
На самом деле Стэнли не договаривает. По сути он знает почему так кружит водоворот мыслей, какая из них центральный проводник для других разветвлений и ворошить эту прогнившую древесину не зовётся, но получается само.
Он знает и прекрасно понимает — во всех бедах в прошлом они косячили знатно и со вкусом напару, сто раз было произнесенно и озвучено, что все обиды утекли, все злостные вещи разбегаются по углам, а что важно — Стэнли любят, беззаговорочно, бесконечно, и ни в чем не винят. Но в памяти всплывает всполохами жёлтый свет кнопки, упавшие часы, разрушенность и прилипающий вселенским отчаянием песок. Обрывками кадры окровавленной лестницы, железные поручни — адская боль пронизывающая всё тело, отдавая импульсы в каждый нерв, залитый тошнотоворным алым взгляд на высоту. Его простили — себя он никогда не простит.
–Я тебя не прошу о многом, просто не уходи от меня, пожалуйста.
Для Стэнли чувствуется не озвученное "опять".
Стэнли хотел стать поддержкой, кем-то, с кем можно прожить надлом, даже если этот надлом они устроили сами себе когда-то миллионы вдохов назад–но ломается сам.
Душащий ком подступает так некстати, шторм мыслей накидывает чёткое воспоминание, красным сверкает это прекрасное-ужасное слово: прощение. Стэнли простил сразу, но только когда из чужих глаз полились моря раскаяния, когда что-то во взгляде напротив сломалось — Стэнли почувствовал, как в груди защемило и с треском откололось. Когда-то он прижимал к себе дрожащий комок из всхлипов на перебой с извинениями, мольбами о прощении и хрипло шептал такие редкие для него слова "всё в порядке" и "конечно, конечно я прощаю" — а сам бился где-то внутри себя в истерике от собственной херовости, поднимался на эту проклятую лестницу и мысленно сигал с неё, мечтая прекратить всё.
Сегодня он не собирался плакать. В планах было абсурдно обсуждать сраный ковёр, но беспрерывный поток несуразности вылез сам. Пальцы сжимаются, оставляют на ладони полумесяцы. Сердце стучит битами и отдаёт в уши и в мысли диким рейвом. Веки дрожат с угрозой — моргать один раз, а на второй не сдержать солёные слезы злости на себя.
Оказаться в тёплых руках казалось мучительным спасением — я не заслужил, но прямо сейчас, пожалуйста, схвати меня крепче — уткнуться носом в чужую шею кажется раем, вдыхать запах книг и бумаги, какого-то одеколона, и дышать, дышать, дышать. Руки хватаются за мягкий свитер на спине и кажется, что только это сейчас держит на этом свете. Родные тёплые руки гладят по взъерошенным волосам, проходятся по лопаткам, возле уха шепчут оберегающие мантры — отпусти уже прошлое, я давно здесь ради тебя, я давно простил, прости наконец-то себя. Рассказчик чувствует как это всё неправильно, как больно смотрится отчаяние на лице и как ужасно догадываться — что происходит в этой шумящей тревогой голове.
— Я с тобой, слышишь? Мы никуда друг без друга не денемся, только если сам захочешь, чтобы куда-то делся я.
Стэнли машет головой, куда он отпустит его? Как только они встретились глаза в глаза Стенли сразу понял, что даже если будет возможность скрыться — он не отпустит это нелепое чудище уже никогда, не даст снова стать монахом-отшельником в своей каморке и превратиться обратно в отрешенный голос.
Отпускать Рассказчика из рук не хочется до воя, до скуления и приходится оторваться от шеи, чтобы взглянуть в глаза, в эти чудесные глаза и выдавить хриплым голосом:
— Ты если меня просто терпишь от безысходности, то не надо. Ладно? Я ж понимаю, что заёбываю вот такими выпадами.
Нар вздрагивает каждый раз от голоса, каждый раз переживает момент первого и испуганного "Нар". Чужой взгляд мрачнеет, злость проскальзывает во взгляде, но исключительно на самого себя — не доглядел, не досказал что-то, не взял вовремя за руку.
— Голубчик, терплю я тебя перманентно. У тебя же в крови быть бешеным и меня за сердце заставлять своими выходками схвататься. А вот люблю дико, без терпения.
Что-то в Стенли нещадно воет с этих слов. "Люблю" всё ещё не доходит и с трудом принимается. Спустя столько невысказанных слов — и наоборот, слишком много сказанных — слышать это как-то колюче, непривычно, комната из-за них кружится и выворачивает стены.
— Я же говорю: я сегодня сопля.
— Зато какая.
— Всё, я понял.
— Нет, не понял. Ты не становишься хуже из-за этого всего.
— Правильно, мне хуже уже не стать.
— Да ну ты слушаешь вообще про что я?
— Что я великолепный лох, дальше.
— Боже, и от этого человека я ещё жду, чтобы он сценария придерживался. На что я вообще надеюсь?
Руки ловят отросшую прядку волос и самым лёгким движением заправляют за проколотое, жёлтой стрелой, ухо, чувствуя как приостановилось чужое дыхание, а по ощущениям для них приостановился весь мир. Хочется верить, что хоть что-то делаешь правильно.
Попытки стать самым правильным проваливаются с первых шагов, но до сих пор, почему-то, безвозвратно любят.
Стены комнаты немного расширяются, вакуум наконец-то испаряется, дают сделать вдох без всхлипов, перестают давить и из Стенли даже вырывается тихий смешок. Он тоже "дико" и "без терпения" — всё у них будет хорошо.