Work Text:
Баки делает глубокий вдох, чтобы набрать побольше воздуха в легкие и начинает:
— Когда-то давно и далеко от этого места всё было по-другому. Раньше мы были моложе и чище, раньше мы были друг другу ближе. Раньше было проще, согласись, мелкий?
Баки смеется, треплет непослушные волосы единственной рукой и продолжает:
— Когда-то давно и ещё дальше от этого места всё было в точности так же, как и сейчас. Мы были молоды, глупы, наивны, юное тело жаждало драки и столбенело, когда получалось в неё ввязаться. Мышцы деревенели, а потом, стоило сделать первый замах да спустить первый курок, — звенели, вторили натянутым струнам нервов, взметая мелодию боя, превращая её в неровное гулкое стаккато в кровящих от громких взрывов ушах.
Баки замирает, смотря на закатное небо любого города этой страны, и начинает заново:
— Когда-то давно и далеко, очень далеко от этого места было больно. Всегда. Стоило открыть глаза, и было больно. Стоило закрыть — становилось больнее. Были крики, кровь, мольба. Мышцы покрывались ледяными корками не из-за страха, а потому что везде был лёд.
Баки опускает голову, качает ею, смеется чуть слышно, продолжает:
— Недавно были вспышки. Много: яркие, как фейерверки, красочные, отрывистые. Эфемерные. Если зажмурить глаза, видел тебя, мелкий. Ещё мелким. Такая вот ирония. Потом начало приходить разное… много, кусками или целиком. Можно сравнить с доставкой коробок по почте. Только, знаешь, когда коробок много, они не всегда приходят вовремя и одновременно. Будто мне сначала бросили на порог коробку номер двенадцать из двенадцати, потом номер пять и шесть, позже — третью и восьмую. Как-то так.
Баки дёргает плечом, вздыхая:
— А сейчас всё так хорошо. Все коробки на месте, распакованы и разложены, с них заботливо протирается пыль временами, мышцы не индевеют в напряжении, на нервах не сыграешь уже ни вальса, ни фокстрота, зато, знаешь. Спокойно. Действительно. Будто лежать на воде и чувствовать, что она тебя держит, что даже если плывёшь по течению, точно уверен, что дальше не будет водопада и что ты не разобьешься, падая и крошась на куски ещё в полете, раскидывая в стороны так аккуратно сложенное.
Баки делает глубокий вдох, чтобы набрать побольше воздуха в легкие и начинает:
— И дальше всё хорошо будет. У меня есть ты, мелкий, коробки, крыши любого города этого мира и много свободного времени. Всё будет хорошо.
Баки ложится на нагретый за день бетон, пялится в высокие тёмно-синие небеса, а потом переводит взгляд на Стива, который сидит здесь же, рядом, молчит и смотрит на него сверху вниз. А потом кивает. Не говорит ни слова, чтобы не разрушить эту тонюсенькую мембранку, перепонку между ними и целым миром, чтобы неловким словом не разбить тонкое стекло откровения, которое Баки впервые за целые столетия смог нагреть и раздуть в шар.
Баки делает глубокий вдох и замирает.
Говорить больше нет нужды.