Work Text:
— Когда ты научишься заходить через дверь, милый друг? — Брут усмехнулся, когда Бродяга снова пробрался в его спальню через окно. — Вроде бы уже не чужие друг другу люди.
— Через окно веселее, — фыркнул Бродяга, стряхнув со лба влажные пряди. — Да и дворецкий твой меня недолюбливает, за вора небось считает!
Брут поворотил нос, когда чужие уличные ботинки оставили на всего пару часов назад заботливо вымытом полу грязевые следы… Будь это кто-либо прочий, он бы погнал прочь незваного гостя и пожаловался бы на него полицмейстерам: в последнее время в городе развелись всякого рода мародёры, кто знает, что у них на уме?
Но это был Бродяга, дурной, вспыльчивый и крайне упрямый, но вполне, как Бруту казалось, безобидный за этой маской.
Белый атласный шлафрок сполз с плеча, и Брут вальяжно развалился в своём кожаном кресле: они не виделись очень давно, он истосковался по диковатым ласкам, по грубоватым шершавым ладоням на своём теле — Бродяга приходил редко, а затем исчезал, растворяясь в покрове ночи. Хотелось поскорее забыться, расслабиться — и вновь распрощаться на несколько недель.
Бродяге не составило труда считать столь очевидный зазывающий жест. Выпутавшись из своей старой потрепанной куртки и небрежно швырнув её на пол, он в пару шагов преодолел расстояние между ними.
От него тянуло крепким табаком, фабричной копотью и дождём.
Брут, с подростковых лет окруженный золотым утонченным лоском высшего общества, так и не сумел в полной мере привыкнуть к столь приземленным и далёким запахам.
Упёршись руками в подлокотники кресла, Бродяга наклонился ближе к его лицу. Сверкнули синие глаза — и он прижался своими губами к губам Брута, и Брут обвил руками его шею, притягивая его ближе к себе, и отвечал со всей своей прытью и страстью, а чужие ладони скользнули под полы шлафрока и прошлись по чувствительной груди…
А потом Бродяга отстранился.
На его лице играл тусклый свет стоявшего на прикроватной тумбе бра.
— Милый друг, что случилось? — удивленно поинтересовался Брут. — Что тебя тревожит?
Лицо Бродяги вытянулось и вмиг помрачнело, он нервно облизнул губы и прикрыл глаза, тяжело вздохнув.
— Брут, я, на самом-то деле, пришел проститься, — сказал он. — Не уверен, что мы ещё свидимся.
— Что?
— Держись завтра подальше от площади. — Бродяга взглянул ему в глаза. — Не хочу, чтобы ты пострадал.
Эти слова для Брута прозвучали оглушающим скрежетом металла.
Человек вроде Бродяги — бочка с порохом, что вот-вот взорвётся, керосиновая лампа, которая мгновенно устроит пожар.
Брут жил в роскошной усадьбе и имел в своих владениях несколько сотен гектаров земли, личный персонал, на его стенах в золоченых рамках висели оригиналы Рембрандта, Рериха, Шагала, приобретенные в личных коллекциях, полки его библиотеки ломились от бесчисленных фолиантов, он был завсегдатаем элитных ресторанов, в то время, как многим Бродягиным товарищам приходилось ютиться в тесных каморках да ночлежках и питаться пресной овсяной кашей.
Брут выделял деньги детскому приюту, в котором когда-то сам вырос, и даже профинансировал его реновацию, несколько раз привозил его воспитанникам подарки, но не был готов отказаться от жизни, к которой так долго стремился вырваться. Шанс обрести богатство выпадает нечасто, и упустить его они с Икаром не могли.
Бродяга же не чурался порой бросить крепкое словцо — о несусветном богатстве единиц, о неравенстве людей перед буквой закона, о позабытой и отнятой свободе, но, что страшнее всего, — о власти.
Власть Бродяга ненавидел и мечтал безжалостно обезглавить верхушку.
— Одумайся, — проговорил Брут, хватая Бродягу за руку. — Это ни к чему не приведёт, вас просто расстреляют, а кого пулями не возьмут — позорно повесят как мятежников всем в назидание!
— Лучше так, чем всю жизнь целовать чужие сапоги ради права на лучшую жизнь. — Глаза Бродяги сверкнули. — Но с собой я заберу на тот свет парочку шавок в военной форме!
— Тем, за кого ты готов преступить черту, это не нужно! Они загрызут друг друга, как только им перестанут указывать, что делать!
— Ты ничего не знаешь о людях там, внизу, ты их не видишь из своих окон! — яростно вскинулся Бродяга.
— Потому что их дела совсем меня не касаются!
— Думать так — привилегия! У таких, как я, её нет.
Брут, почувствовав укол, поджал губы.
— Ты мог бы остаться здесь. — Голос его сделался глухим и хриплым. — И не знать ни бедности, ни несчастий!
— Ой, перестань, Брут, не ври хотя бы себе самому! — Бродяга всплеснул руками. — Ты бы скрывал меня, как свой самый страшный позор, и ни за что не вышел бы со мной в люди, ведь на тебя бы стали косо поглядывать, а ты до ужаса боишься злых языков! Потому что на таких, как я, вы даже как на людей никогда не посмотрите. Неужто я не прав, скажи мне?
— А твои люди знают, где ты сейчас? — Брут попытался больно уколоть его в ответ.
Кулаки беспомощно сжались, Брут прикрыл глаза, почему-то ожидая удара, но Бродяга не поднял на него руку.
Пару секунд они молча переводили дыхание. Они разные — а вот тяжесть в груди одинаковая.
Когда Брут снова взглянул на него, он заметил, как Бродяга смахивает скатившуюся по щеке слезу и тихо сдавленно всхлипывает.
— Милый друг, тебе не нужно проливать эту кровь, — снова попытался заговорить он, но Бродяга лишь покачал головой.
— Если они поднимают на нас оружие, мы тоже будем кусаться, бить и стрелять в ответ! Терпение, знаешь ли, ресурс не бесконечный!
— Ты понимаешь, сколько будет жертв?
— Без жертв общество не изменится.
Не потушить было это страшное пламя в его груди, не остановить эту ярость в глазах, сколько бы Брут ни пытался; дикое сердце, не приученное к ограничениям, горело абсолютной свободой и верило в мир, в котором не будет господ, а все люди вмиг станут друг другу как братья.
— Я знаю, что ты не встанешь на нашу сторону, я об этом и не прошу, — шепнул Бродяга. — Поэтому просто останься дома и держись подальше от окон… Если выйдешь на улицу, станешь моим врагом! И я не пощажу ни тебя, ни твоих друзей!
Их связь никогда не была о любви — она была об одиночестве и попытке заполнить пустоту в глубине души.
Между ними не могло быть ничего, кроме мимолетных отчаянных встреч.
— Будь осторожен, — бросил Брут, когда Бродяга перелез через окно и исчез во тьме.
В сердце снова стало бессмысленно пусто.