Work Text:
Джордж не знает, в какой момент все изменилось.
Хронология в его голове все еще выстраивается в четкую линию, но переломный момент он упустил.
Он хорошо помнит, как они дошли до грани, переступать которую не стоило. Знает, когда привычная игра и соперничество переросли в нечто более жестокое.
До мельчайших деталей помнит, когда впервые сорвался. Помнит, когда и как именно сорвался Макс. Легко в закромах памяти находит день, когда впервые подумал, что у них больше не получается.
И слишком отчетливо помнит – до сих пор от этого воспоминания холодок по коже, – как осознал, что больше и не получится.
Они часто спорили на трассе – а кто нет? Это обычная часть процесса, большая часть их жизни. Каждый считает себя лучшим, каждый стремится победить. На трассе нет никаких отношений, кроме чистого соперничества. Это негласное правило, которое, конечно, тоже не стоило нарушать.
Пока они были вместе, борьба и соревнование ощущались чем-то естественным, тем, что есть у них обоих, но до конца им не принадлежащее. Тем, что оставалось на трассе, быть может, изредка просачивалось еще и в паддок, но никогда не мешало находиться рядом.
Когда они рассорились и разбежались по разным углам, все вышло за пределы нормы, но борьба все еще была необходима. Кто они без этой борьбы?
Но когда они пересекли последнюю черту, это соревнование переросло в настоящую войну, и все стало совсем иначе.
Джордж знает, что в конце того сезона вел себя в некотором смысле не очень профессионально, он не должен был тащить это все наружу. Это было только между ним и Максом, но из-за того, что между ним и Максом было кое-что еще, и это кое-что было растоптано в пыль, когда все зашло слишком далеко, Джордж позволял эмоциям брать над собой верх. Он не считает это слабостью, он не мог тащить боль и злость на трассу, там им не место – ему все еще нужны победы, – поэтому он оставлял их там, где мог.
Макс комментировал короче, резче, действовал экспрессивнее, но не показывал своих истинных эмоций, пряча их за активной агрессией. Макс, вообще-то взрывоопасный в таком состоянии, Джордж это знал – он очень хорошо его знал, – но все равно не прекращал делать то, что делал. Это был его способ чувствовать себя собой, не отказываться от эмоций, которые на время сезона должен был запирать как следует.
А потом наступила тишина. Резкая, колючая, долгая.
В новом сезоне они не разговаривали, едва здоровались, негласно выбирая единую тактику – игнорирование. И вместе с тем, как будто ожесточеннее вели себя на трассе, потому что других способов взаимодействия не осталось. Это все еще была война, просто другая, более расчетливая и в то же время болезненно глупая. Джордж хотел бы знать, что со всем этим делать дальше, но он не знал.
А потом та ситуация на трассе – Джордж понимал, что это не было случайностью. Это был ответ Макса на все вопросы, которые Джордж продолжал крутить в своей голове. Дерьмовый ответ, на самом деле, зато понятный. В этой ошибке и в столкновении была виновата боль, которую они друг другу причинили. И, кажется, именно это и стало той финальной точкой, которую нужно было поставить гораздо раньше, не дожидаясь сцены после титров…
В памяти Джорджа это все выгравировано с ювелирной точностью до мельчайших деталей. Но он не знает, когда внутри него что-то надломилось.
К концу сезона что-то явно пошло не так.
После очередного гоночного уикэнда – это был Техас, конечно, Джордж, помнит, – Макс написал, что им надо поговорить. Джорджу с ним говорить было не о чем. Разговаривать у них уже очень давно не получалось. Если бы получалось, они бы не довели все до такого состояния, поэтому он пишет короткое:
«Не уверен».
Макс
Я уже около тебя
Джордж вздохнул. Он легко мог ему отказать, и Макс ничего бы не смог сделать, но он почему-то согласился. В конце концов, Максу пришлось поступиться собственной гордостью, чтобы узнать адрес.
Джордж
Заходи.
Когда Макс вошел, Джорджу показалось, что его лицо окутывают тени. Он моргнул пару раз, сбрасывая наваждение, и жестом пригласил на кухню. Они не поздоровались. Не сказали друг другу даже простое «Привет».
Они давно разучились разговаривать друг с другом, но находиться рядом у них всегда получалось гораздо лучше. Тогда было не так, как раньше, но по неведомым причинам ощущалось вполне приемлемо.
– Я устал, – сказал Макс спустя долгие минуты молчания, когда Джордж пододвинул к нему чашку чая.
Макс не любит чай, но Джордж давно отказался от привычки иметь что-то вместо чая и для него.
– Ну, скоро сезон закончится, отдохнешь, – бросил Джордж, делая глоток из кружки.
Он знал, что Макс говорил не об этом, но невозмутимость помогала ему сдерживать раздражение, которое почему-то начало нарастать.
Макс поднял на него взгляд:
– Нет, Джордж. Я устал с тобой драться.
Джордж не знал, почему Макс пришел говорить об этом именно тогда, Джордж ему в той гонке не составил конкуренции. Но мог ли он задавать такие вопросы и стоило ли? В этом он не был уверен, а потому сказал банальное:
– Я думал, тебе всегда это нравилось. Это же весело.
Это правда. Они оба знали. С самого детства. Бок о бок, с небольшим перерывом и все же. Джорджу иногда кажется, что именно из-за этого все у них вообще сложилось так, как сложилось. Незнакомцы, соперники, приятели, любовники, что-то большее, чему они не давали точного определения. Ничего бы не было, не будь у них взаимного интереса к постоянной борьбе друг с другом. Макс бы его никогда не увидел, не будь Джордж так близок к нему в гонке за победу.
Джордж думал, что с таким ответом ходил по грани. У них ведь давно не получалось разговаривать. Но Макс поднял на него полный решимости взгляд и произнес практически на одном дыхании:
– Это было весело, когда я хотел тебя одновременно уебать и поцеловать. Я тогда дрался скорее с собой, чем с тобой. Было весело, когда мы были вместе, потому что я уже знал, насколько сильно ты желаешь победы. Да даже было весело, когда…, – он прервался всего на секунду, но что-то поменялось в его голосе после. – Неважно, – сказал он чуть тише. – Мне нравилось соревноваться с тобой, воевать – нет. Я устал, Джордж.
И кажется, это самое удивительное и немыслимое, что сделал Макс Ферстаппен за все время их знакомства: он сдался.
– Макс Ферстаппен сдается. Не могу поверить… – в его голосе не было никакой злобы и насмешки, Джордж прятал за дурацкой шуткой собственную уязвимость.
Джордж никогда в этом не признался бы, но он тоже устал. После разрыва эта вражда была единственным, что делало его хоть чуть-чуть таким же живым, как и раньше. И только поэтому он за нее так долго держался. Но еще она очень выматывала и высасывала все жизненные силы, а Джорджу хотелось именно жить, а не существовать от гонки до гонки. И пускай он понятия не имел, как чувствовать себя живым без этого, Макс был прав: им пора заканчивать и двигаться дальше.
– Не сдаюсь, предлагаю перемирие, хотя бы нейтралитет, – улыбнулся Макс.
И Джордж вдруг подумал, что давно не видел улыбки Макса, адресованной лично ему.
– Мы все еще будем спорить, но давай делать это как спортсмены, а не как люди, готовые в самом деле оторвать друг другу головы, – продолжил тем временем Макс. – Все-таки мы… – он осекся и сделал вдох, – были не чужими.
«Любили друг друга» так и осталось висеть не высказанным.
И хотя они никогда друг другу такого не говорили, Джордж почему-то уверен, что Макс хотел сказать именно это. Потому что когда-то это было правдой. Джордж любил его, и Макс любил тоже, по-своему, как умел.
– Хорошо, – ответил Джордж, пожимая плечами.
– Вот так просто? – кажется, Макс улыбнулся еще шире.
И эту улыбку Джордж постарался запомнить.
– Просто нам, наверное, не будет, но ты прав. Пора двигаться дальше.
После этого разговора стало легче и тяжелее одновременно. С одной стороны, будто камень с души упал, с другой – образовалась огромная пустота внутри. Постепенно, несмотря на эту пустоту, Джордж начал чувствовать себя живым самостоятельно, без внешних условий, но что-то внутри него определенно надломилось тогда. Дало брешь.
Легко было не скучать по Максу, когда внутри переполняла ненависть, чуть тяжелее было хвататься за отчаянное желание эту ненависть удержать, но и это у него получалось. А теперь он скучает, и это сводит его с ума, ведь не скучать – не получается абсолютно.
Макс тоже чуть расслабляется. Никто почти не улавливает перемен, но Джордж замечает, все-таки он знает его слишком хорошо.
Сезон заканчивается для Джорджа, быть может, не так, как хотелось бы, но очень достойно. Макс не берет пятый титул, но он боролся до конца. И Джордж рад, что он больше не тащил на трассу ничего лишнего.
Когда он говорил, что они с Максом почти не общаются и его это не беспокоит, он почти не врал. Ведь грань у этого «почти» очень тонкая. Джорджу нужно было сосредоточиться на гонках. И он делал это.
И все бы ничего, но что-то в Джордже все-таки надломилось тогда. Что-то дало брешь.
Поэтому когда Макс в конце декабря пишет ему:
«Прокатимся?»
Джордж почему-то отвечает:
«Давай».
Это было так давно в последний раз, что он уже и не помнит, как это приятно. Ехать вместе и просто молчать.
Что-то глубоко запрятанное, но не забытое вылезает наружу, наполняет сердце каким-то странным светом, сдавливает грудную клетку. Джорджу не хочется анализировать и задаваться вопросами. Он скучает по тому, какими они умели быть вне трассы. И это даже не про касания, нежные жесты, поцелуи, от которых неизменно саднило губы, не про секс, не про что-то конкретное вообще. Скорее про то самое умение находиться рядом.
И сейчас, когда Макс сидит рядом расслабленный, следит за дорогой и украдкой поглядывает на Джорджа – Джордж знает, потому что делает то же самое, – его глухая тоска становится как будто острее и громче, но вместе с тем ощущается менее болезненно.
Макс привозит его к их месту. Сложно в их мире найти место, о котором никто не будет знать, но у них когда-то получилось. Джордж напоминает себе, что когда-то у них многое получалось, просто они почему-то об этом забыли.
Они все еще ничего друг другу не говорят, но здесь им не требовалось слов и раньше. И впервые с момента разрыва тишина не кажется странной и не напрягает. Вряд ли они так легко снова научатся разговаривать друг с другом, так что, пожалуй, молчать даже проще.
И Джордж молчит. Улыбается, когда Макс запинывает камушки в горный ручеек, разглядывает его спину при подъеме по узким тропкам. Легко усаживается рядом – ближе, чем за весь последний год. Рассматривает его профиль, не стесняясь и не пряча улыбку.
И только когда Макс смущенно толкает его в плечо головой, Джордж решается эту тишину нарушить:
– Почему ты привез меня сюда?
– Захотелось.
Джордж закатывает глаза, но улыбка на его лице становится шире:
– Хорошо, спрошу по-другому: что ты делаешь, Макс Ферстаппен?
Тот качает головой:
– Я сам не знаю, правда. Я просто… скучаю. И не придумал ничего лучше. Вот.
Джордж думает. Пытается, по крайней мере. Он не знает, хорошая ли это затея и что из этого выйдет, но одно он знает точно:
– Я тоже скучаю, Макс. Больше, чем мне бы хотелось.
Макс хмыкает, но не раздраженно, а скорее понятливо. Больше они ничего не обсуждают. Ни планы на оставшуюся часть отпуска, ни предстоящий сезон, ничего вообще.
Но когда приходит время ехать обратно, Джордж попросится за руль – раньше они часто так делали – и Макс легко уступает. А когда ему становится некомфортно на пассажирском сиденье собственного автомобиля, Джордж берет его за руку.
Почти автоматически, по какой-то старой привычке.
Макс руку не убирает, лишь вздыхает как-то прерывисто и, наоборот, сжимает крепче, переплетая пальцы. Через какое-то время успокаивается, расслабляется, обмякает в кресле.
«Так-то лучше», – думает Джордж.
– Поменяемся до въезда в город, хорошо? – Макс не приказывает, просит, пряча за просьбой волнение.
– Конечно, – соглашается Джордж и тут же сбавляет скорость.
Непонятно, увидятся ли они еще до старта сезона – непонятно многое, на самом деле, и понять и решить сейчас у них все равно не получится. Но если есть возможность побыть рядом еще какое-то время, Джордж предпочитает ее использовать.