Work Text:
Утреннее солнце беспощадно било в глаза сквозь неплотно задвинутые шторы. Изуна лежала на чужой постели, в чужой комнате, и чувствовала себя так, будто по её голове прошелся отряд кавалерии. Вчерашняя вечеринка у общего приятеля вспоминалась обрывками: дешёвое виски, громкая музыка, дурацкий спор с каким-то парнем с факультета экономики...
И Тобирама.
Тобирама, который весь вечер просидел в углу с таким видом, будто присутствовал на научной конференции, а не на студенческой пьянке. Тобирама с его вечным свитером и ироничным прищуром. Тобирама, которого она знала с девяти лет и который всегда её бесил своей невозмутимостью.
А потом они целовались.
Изуна застонала и натянула одеяло на голову. Воспоминания были смутными, но тактильные ощущения — кристально чёткими. Его руки на её талии. Его губы. То, как он прижимал её к стене в коридоре, и как это было... хорошо. Чёрт возьми, это было очень хорошо.
Она села на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Комната явно мужская — минимум декора, стопки книг на полу, ноутбук на столе. Не её. Совсем не её. Чья?
Паника накатила волной. Она спрыгнула с кровати, лихорадочно оглядываясь в поисках своей одежды. Джинсы — на стуле. Футболка — на полу. Свитер — слава богам, тоже здесь. А вот...
Трусиков не было.
Изуна обыскала комнату дважды. Заглянула под кровать, проверила ванную, даже зачем-то залезла в холодильник (там было пусто, кроме банки пива и засохшего лимона). Трусики исчезли. Чёрные кружевные с красным бантиком, её любимые.
— Твою ж... — выдохнула она, садясь на край кровати.
И тут в голову пришла ужасающая, немыслимая, абсолютно идиотская догадка.
Она потянулась к телефону. Экран загорелся, показывая кучу пропущенных сообщений от подруг и одно — от брата. Мадара, как всегда, интересовался, не вляпалась ли она в очередные неприятности. Ответить она решила потом.
Её пальцы сами набрали сообщение. Она перечитывала его раз десять, прежде чем нажать «отправить». Сердце колотилось где-то в горле.
Изуна: Тобирама, привет, это Изуна. Вопрос покажется странным, но не у тебя ли мои трусики? Кружевные чёрные с красным бантиком. Не могу их найти.
Отправила. И замерла.
Телефон завибрировал почти сразу.
Тобирама: Доброе утро. Да, у меня.
Изуна уставилась на экран. Она ожидала чего угодно — отрицания, шутки, игнора. Но не такого спокойного, будничного подтверждения.
Пальцы сами застучали по экрану.
Изуна: То есть как это — «да, у меня»? Зачем они тебе?!
Тобирама: Ты оставила их в моей квартире.
Изуна: Я была в твоей квартире?!
Тобирама: Ты была в моей постели. Квартира, очевидно, следовала из контекста.
Изуна подавилась воздухом. Она представила его лицо — невозмутимое, с этой лёгкой иронией, с которой он всегда смотрел на её эмоциональные всплески. Бесит.
Изуна: Тобирама. Ты можешь просто ответить нормально?
Тобирама: Я отвечаю нормально. Ты спросила, у меня ли твои трусики. Я подтвердил. Ты спросила, зачем. Я объяснил. Что именно тебе непонятно?
Изуна: Мне непонятно, почему они у тебя, а не на мне!
Тобирама: Потому что ты их сняла.
Изуна закрыла лицо рукой. Щёки горели огнём. Она прекрасно помнила, как именно снимают трусики, и вчерашние обрывки воспоминаний приобретали совсем уж неприличные очертания.
Изуна: Тобирама. Пожалуйста. Просто отдай их мне.
Тобирама: Зачем тебе трусики, которые ты сняла вчера в моей постели? Ты собираешься их снова надеть?
Изуна: Это моё личное дело!
Тобирама: Вообще-то сейчас это и моё дело тоже. Ты их оставила у меня.
Изуна: ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ?!
Тобирама: Немного.
Изуна зарычала вслух. Этот человек всегда умел вывести её из себя, даже в переписке. Она набрала новый текст, стараясь дышать ровнее.
Изуна: Ладно. Где мы можем встретиться, чтобы ты вернул мне мою вещь?
Тобирама: Я подумал, что мог бы оставить их себе. На память.
Изуна: ЧТО?!
Тобирама: Шучу. Могу подъехать к университету к трём. Устроит?
Изуна: Устроит. Но предупреждаю: если ты придёшь и будешь смотреть на меня с этим своим невозмутимым лицом, я тебя ударю.
Тобирама: Ты всегда говоришь это перед тем, как меня поцеловать.
Изуна замерла. Экран погас. Она смотрела на своё отражение в чёрном стекле и не знала, то ли смеяться, то ли плакать, то ли бежать в душ и приводить мысли в порядок.
Изуна: Это было один раз.
Тобирама: Семь раз, если считать вчерашнюю ночь.
Изуна: ...
Изуна: Мы что, семь раз?!
Тобирама: Я сбился со счёта после четвёртого. Но трусики ты сняла после второго.
Изуна уронила телефон на кровать. Потом подняла. Потом снова уронила.
В конце концов, она набрала единственное, что пришло в голову.
Изуна: Ты невозможен.
Тобирама: Я знаю. К трём буду. Принести тебе кофе? Ты вчера много пила, судя по всему.
Изуна: Не надо делать вид, что ты заботишься обо мне.
Тобирама: А кто сказал, что я делаю вид?
Изуна уставилась в потолок. Её жизнь только что превратилась в какую-то странную версию ада, где главным демоном оказался Тобирама Сенджу — человек, которого она терпеть не могла с девяти лет.
И который, судя по всему, только что провёл с ней самую запоминающуюся ночь в её жизни.
Чёрт.
Изуна: Кофе принеси. И трусы.
Тобирама: Без трусов не приду.
Изуна: ТОБИРАМА!
Тобирама: Изуна, ты слишком громко возмущаешься для человека, который вчера сам ко мне пришёл. До встречи.
Он отключился. Изуна сидела на чужой постели и чувствовала, как губы сами расползаются в улыбке.
Ненавидит она его. Честное слово, ненавидит.
---
Тобирама убрал телефон в карман и посмотрел на чёрные кружевные трусики, аккуратно висевшие на спинке его стула. Утреннее солнце освещало их, играя на красном бантике.
Он позволил себе улыбнуться — той самой редкой улыбкой, которую никто никогда не видел.
Потом встал и пошёл варить кофе. Две порции. Одну — покрепче, для неё.
До трёх часов оставалось ещё четыре с половиной вечности.
Изуна успела сходить домой, принять ледяной душ (помогло слабо), выслушать от Мадары лекцию о том, что «этот Сенджу всегда был подозрительным типом» (она закатила глаза и ушла), и трижды переодеться. Сейчас на ней были джинсы, свободный свитер и полное отсутствие косметики — стратегический ход, означающий «мне всё равно». Абсолютно. Плевать она хотела на Тобираму Сенджу и его мнение.
К университету она подошла без пяти три. Сердце колотилось предательски громко.
Он уже ждал. Стоял у входа, прислонившись к колонне, с двумя стаканчиками кофе в руках. На нём была тёмно-синяя рубашка с закатанными рукавами — Изуна невольно отметила, что у него красивые предплечья, и тут же мысленно дала себе пощёчину. Светлые волосы слегка растрепал ветер. Три родинки под левым глазом делали его лицо... нет, не красивым. Интересным. Цепляющим.
Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у неё внутри всё перевернулось.
— Ты опоздала на две минуты, — сказал он вместо приветствия. — Я уже начал думать, что ты решила не приходить. Пришлось бы оставить трусики себе.
— Мечтай, — буркнула она, выхватывая у него кофе. Сделала глоток. Американо, без сахара, с молоком — именно так, как она любила. Откуда он, чёрт возьми, знает?
Он молча протянул ей небольшой бумажный пакет.
— Здесь. В целости и сохранности. Даже постирал.
Изуна чуть не поперхнулась кофе.
— Ты... постирал?
— Это было гигиенично, — пожал он плечами с абсолютно невозмутимым лицом. — Не мог же я вернуть их тебе в таком виде.
— В каком таком виде?!
Тобирама сделал глоток из своего стаканчика и посмотрел на неё поверх крышечки.
— Во влажном.
Изуна почувствовала, как краска заливает щёки, шею, уши. Она готова была провалиться сквозь землю прямо здесь, у главного входа в университет, где сновали туда-сюда студенты.
— Тобирама, — прошипела она, — если ты не прекратишь...
— Что? — Он склонил голову, и в его глазах плясали чертики. — Ударишь меня? Поцелуешь? Или сначала ударишь, а потом поцелуешь? У нас уже был такой прецедент, если ты помнишь.
— Я ничего не помню! — выпалила она. — Я была пьяна!
— О, — протянул он с лёгкой иронией. — Значит, ты каждую ночь, будучи пьяной, снимаешь трусики в постели у мужчин, которых знаешь с девяти лет и которые тебя бесят?
— Я...
— И целуешь их так, что они забывают, как считать?
— Замолчи!
— И стонешь их имя?
— ТОБИРАМА!
Несколько прохожих обернулись. Изуна зажмурилась, считая до десяти. Когда она открыла глаза, он стоял на том же месте, с тем же невозмутимым выражением, но в уголках его гут дрожала улыбка.
— Ты невозможен, — выдохнула она.
— Ты уже говорила. Сегодня утром. В сообщениях.
Она схватила его за грудки рубашки и притянула к себе. Их лица оказались в опасной близости.
— Слушай сюда, Сенджу. Мы оба сделали ошибку. Это была пьяная ночь, такое бывает. Мы взрослые люди. Мы просто забудем об этом и продолжим делать вид, что терпеть друг друга не можем. Хорошо?
Он смотрел на неё сверху вниз — в этой жизни она была всё такой же миниатюрной рядом с ним — и молчал целую вечность.
— Плохо, — сказал он наконец.
— Что значит «плохо»?
— Это значит, что я не согласен.
Она отпустила его рубашку, отступила на шаг.
— В смысле — не согласен? Ты что, предлагаешь встречаться?
— Я предлагаю не делать вид, что ничего не было.
— Но...
— Изуна. — Он сказал это так, что она замолчала. Просто взял и замолчала, потому что в его голосе появилась та самая сталь, которую она помнила из своих странных, бессмысленных снов. — Мы знаем друг друга одиннадцать лет. Ты всегда бесила меня своей импульсивностью, своей манерой лезть в драку, своей привычкой сначала делать, а потом думать.
— Спасибо за комплимент.
— А ты всегда считала меня скучным, занудным, холодным и бесчувственным.
— И это правда.
— А вчера, — он сделал шаг к ней, и она почему-то не отступила, — ты провела ночь со скучным, занудным, холодным и бесчувственным человеком. Семь раз. И, судя по тому, как ты на меня смотришь сейчас, тебе понравилось.
— Я на тебя никак не смотрю!
— Ты смотришь на меня так, будто я — самая сложная задача в твоей жизни. И ты уже прикидываешь, как будешь её решать.
Изуна открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Ты психолог?
— Историк. Но люди — та же история. Только более предсказуемая.
Ветер трепал её волосы. Мимо проходили студенты, кто-то узнавал их, кто-то оборачивался, но ей было плевать. Был только он. Тобирама. С его невозможным лицом, его невозможными словами, его невозможной близостью.
— И что ты предлагаешь? — спросила она тихо.
— Я предлагаю выпить кофе. Не здесь, а в нормальном месте. Поговорить. Не о вчерашнем, а вообще. О нас.
— О нас? — переспросила она. — Тобирама, у нас нет «нас». Вчера была случайность.
— Случайность, которую ты помнишь, даже если говоришь обратное. Случайность, после которой ты написала мне первой. Случайность, из-за которой ты пришла сюда сегодня и смотришь на меня так, будто я — единственный человек в мире, который может тебя достать.
Она хотела возразить. Хотела сказать, что он всё выдумал, что она просто пришла за своими трусами, что ей плевать. Но слова застряли в горле.
Потому что он был прав.
— Ладно, — выдохнула она. — Кофе. Но если ты снова начнёшь свои шуточки про трусы...
— Не начну. — Он чуть наклонил голову, и в его глазах снова мелькнула та самая улыбка. — По крайней мере, не сразу.
— Тобирама!
— Идём. — Он взял её за руку — просто взял, как будто имел право, — и потянул за собой. — Я знаю одно место. Там тихо, и они делают отличный чизкейк.
Изуна позволила увести себя. Потому что его рука была тёплой и надёжной. Потому что вчерашняя ночь вспоминалась обрывками, но ощущение безопасности в его объятиях — отчётливо. Потому что одиннадцать лет взаимной неприязни вдруг обернулись чем-то другим, чему она пока боялась дать название.
Они шли по осеннему городу, и листья шуршали под ногами. Он нёс её пакет с трусиками в одной руке, а другой держал её ладонь. И это было так естественно, что становилось страшно.
— Тобирама, — сказала она вдруг.
— М?
— Ты правда постирал их?
— Да.
— Зачем?
Он остановился. Повернулся к ней. Посмотрел в глаза так, что у неё подкосились колени.
— Потому что они твои. Потому что ты оставила их у меня. Потому что я хотел, чтобы они были чистыми, когда я верну их тебе. — Пауза. — И потому что мне нравится о тебе заботиться. Даже в таких странных вещах.
Изуна смотрела на него и чувствовала, как тают все её защиты.
— Ты... — прошептала она. — Ты ведь не шутишь сейчас?
— Я никогда не шучу про заботу. Про трусы — шучу. Про тебя — нет.
Она не выдержала. Рассмеялась. Звонко, громко, на всю улицу, привлекая внимание прохожих.
— Ты невозможный человек, Тобирама Сенджу.
— Я знаю, — ответил он. — Но, кажется, тебе это нравится.
— Кажется, — признала она. — И это пугает.
— Меня тоже пугает. — Он сжал её руку чуть крепче. — Но я готов бояться вместе с тобой. Если ты не против.
Изуна посмотрела на их переплетённые пальцы, на его спокойное лицо, на осенний город вокруг.
— Я не против, — сказала она тихо. — Но если ты снова доведёшь меня до белого каления, я тебя ударю.
— Обещаю доводить тебя до белого каления каждый день. — Он улыбнулся — открыто, тепло, совсем не так, как улыбался другим. — Иначе это будешь не ты.
— Договорились.
Они пошли дальше. Мимо кофеен и книжных магазинов, мимо спешащих куда-то людей, мимо всей этой обычной жизни, которая вдруг перестала быть обычной.
— Тобирама, — сказала она через пару минут.
— М?
— А что было между вторым и четвёртым разом?
Он споткнулся. Впервые в жизни Тобирама Сенджу споткнулся на ровном месте.
— Ты серьёзно?
— Ты сам сказал, что сбился со счёта после четвёртого. Я хочу знать, что было между.
— Изуна...
— Рассказывай. — Она остановилась и посмотрела на него с вызовом. — Мы же решили говорить о нас.
Он вздохнул. Провёл свободной рукой по лицу. И вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которую она начинала любить.
— Хорошо. Но только если ты пообещаешь не смущаться.
— Я никогда не смущаюсь.
— Ты смущалась пять минут назад, когда я сказал про «влажное».
— Это было другое!
— Хорошо. — Он наклонился к её уху, и его шёпот обжёг кожу. — Между вторым и четвёртым разом было то, из-за чего твои трусики оказались на люстре.
— На ЛЮСТРЕ?!
— Ты обещала не смущаться.
— Я не смущаюсь, я в шоке!
— Это одно и то же для Учиха.
— Тобирама!!!
Их смех разнёсся по осенней улице, смешиваясь с шорохом листвы и отдалённым гулом города. И это было только начало.
---
Мадара: Где тебя носит? Я заходил к тебе, тебя нет.
Изуна: Я занята.
Мадара: Чем это ты занята?
Изуна: Кофе пью.
Мадара: С кем?
Изуна: С Сенджу.
Мадара: ...
Мадара: С КАКИМ СЕНДЖУ?!
Изуна: С тем, с которым мы знакомы одиннадцать лет. Хотя со вторым столько же... ой..
Мадара: С ТОБИРАМОЙ?!
Изуна: Ага.
Мадара: Ты же его терпеть не можешь!
Изуна: Передумала.
Мадара: ИЗУНА!
Изуна: Мадара, не кипятись. Всё хорошо.
Мадара: ХОРОШО?! Ты вчера пропала, а сегодня пьёшь кофе с этим... этим...
Изуна: Невозможным человеком? Да. Очень вкусный кофе, кстати. И чизкейк отличный.
Мадара: Я еду к тебе.
Изуна: Не надо. Я сама приеду. Вечером. И всё расскажу.
Мадара: Обещаешь?
Изуна: Обещаю. Целую.
Мадара: ...
Мадара: Этот гад хоть руки не распускает?
Изуна подняла глаза от телефона и посмотрела на Тобираму, который в этот момент аккуратно отрезал кусочек чизкейка вилкой. Их пальцы соприкоснулись, когда он протянул ей тарелку.
— Мадара спрашивает, не распускаешь ли ты руки, — сообщила она.
— И что ты ответишь?
— Пока не знаю. — Она отправила кусочек в рот, чувствуя на себе его взгляд. — Руки пока ведут себя прилично. Всё остальное — под вопросом.
— Всё остальное? — Он приподнял бровь. — Конкретнее?
— Ну, например, твой язык.
— Мой язык вчера тоже вёл себя прилично.
— Тобирама!
— Что? Я констатирую факт.
Она запустила в него салфеткой. Он поймал её на лету, даже не глядя.
Одиннадцать лет вражды. Одна ночь. И целая жизнь впереди, которая только начиналась.