Work Text:
В том декабре холодно до усрачки, и Сугуру пьет чай такими объемами, что Яга вводит лимит на то, сколько питьевой воды каждый студент может использовать за день. Солнце потухает в полчетвертого вечера, в кампусе глухо и пусто, Сугуру уходит в лес в стенах колледжа и исподтишка курит сигареты, сидя на огромном пне посреди бурелома. У него трясутся пальцы от холода, и немеют коленки, и.
У Гетоу Сугуру в горле вечный ком.
Есть такая мерзкая вещь в его жизни, как проклятая техника, и вот — с одной стороны, наверное, есть во всем этом какой-то смысл и польза, но. С другой — любое его задание заканчивается тем, что он проводит в обнимку с унитазом пару дней, с лихорадкой, гриппом, и черт его знает чем еще, и тогда возникает резонный вопрос: а какого черта ему вообще есть смысл этим заниматься? На заданиях Сугуру охватывает азарт сродни картежническому: пульс под полторы сотни и расширенные зрачки, ком в глотке, но не от тревоги, а от предвкушения чего-то. Что-то не происходит почти никогда: он накручивает себя до того, что ничто не может сравниться с желаемым, и ком в горле выходит вместе с завтраком, приправленным проклятым вкусом его нового приобретения.
Сугуру редко опаздывает на пары, садится от Сёко по правую руку, кладет голову себе на сложенные руки и смотрит в окно на оранжевое трехчасовое небо над Токио. Зимнее тусклое солнце ленится держаться в зените, и здесь Сугуру очень с ним согласен. Яга влетает в кабинет всегда за полминуты до начала, шипит проклятья себе под нос, усаживает проклятые трупы на стол, и те утыкаются в сутулые фигуры студентов своими стеклянными глазами-бисеринками. Их в классе всего трое, но Яга не доверяет им настолько, что кукол в комнате всегда не меньше дюжины, и все они готовы чуть что вломить тебе по самое "не балуй". Чай в кабинете тоже запрещен: якобы, разбухают и ломаются доски на дверях. Вечное вламывание их в стену сенсеем, конечно же, не является основной причиной.
А потом приходит он. Высокомерный кусок сверхчеловеческого с шевелюрой наперекосяк, да, Гетоу был в восторге от собственной ненависти к нему первые пару недель пребывания в колледже. Всеобъемлющая серость, которой внезапно приспичило быть Сильнейшим, хотя Сугуру даже в начальной школе мог бы отмудохать его в каком-нибудь незаметном переулке, не будь они друзьями. Гетоу Сугуру редко матерится, но когда он это делает — это от того, что Сатору врывается на пару растрепанный и красный, с пиджаком, застегнутым на одну пуговицу мимо или пролитым на белоснежную рубашку кофе, скалится на Яга во все двадцать восемь и падает за парту по левую руку от Сёко. Она здесь — якорь и баланс, без нее Сугуру убил бы Сатору еще на третий день знакомства. Годжо Сатору — растрепанный хитрый воробей, которому не сидится на месте. Гетоу Сугуру — комок злости и скрипящих зубов, и тут должно быть что-то от его техники, в самом-то деле. Идеальная команда. Они изгоняют, уничтожают, лечат и поедают, и.
У Гетоу Сугуру в горле застревают шарики проклятий, борются, выбираются наружу.
В том декабре холодно до того, что купленные зимние ботинки не согревают замерзшие ноги. Сугуру прячется в своей комнате, ест попкорн и подтягивается на турнике во время просмотра очередного дешево выглядящего самурайского фильма. За окном заливает ледяным дождем, на окнах сплошная корка этого недо-льда пере-инея, от нее пахнет озоном и немного — выхлопными газами токийских пробок. В теории, у Сатору, как и у Сёко, есть своя комната в общежитии. Вот только, к его несчастью, Сатору, в отличии от Сёко, совсем не знает правил приличия и не понимает концепции личного пространства. Он врывается с ледяным воздухом, бессовестно раскладывает свои тетради по рабочему столу, подключается к компьютеру и занимает все розетки, критикует вкус Сугуру в кино и чавкает, пока жует онигири: так, мол, вкуснее или еще что-то в этом духе. Сугуру закатывает глаза. Сатору стучит пальцами по столу, делает за них обоих отчет по последнему их заданию. У Сатору пальцы всегда ледяные — даже в июльской токийской парилке, что уж там говорить о том, какие они, должно быть, сейчас. Костяшки выглядят чуть ли не синими под полупрозрачной кожей, Сугуру наблюдает за всем этим вполглаза, заедая паршивый вкус проглоченного ранее днем проклятья вторым ведром карамельного попкорна. Карамель плохо вяжется с проклятым горьковатым мусорным привкусом, зато отлично — с запахом саторовых духов: в них сандал, и кедр, и морская соль, и, ну.
У Годжо Сатору синие от холода костяшки на пальцах, ледяные глаза и духи цвета морской бирюзы, а.
У Гетоу Сугуру трясутся пальцы и на языке вкус попкорна.
В новогоднюю ночь Сатору врывается с целым мешком конфет, тремя коробками, под завязку забитыми данго и якитори, и говорит:
— Я заказал еще сукияки, Сугуру!
Раскладывает содержимое пакетов по кухонной столешнице, не оставляя свободного места, танцует под играющую у него в голове музыку, с трудом подтягивается на сугуровом турнике один раз, тяжело вздыхает, и вальсирует в сторону Сугуру.
— Чем занимался тут без меня? — голос у Сатору тоже синий с намеком на бирюзу, мягкий и бархатный, если он сам того захочет, и острый — если не. У Сугуру голос шероховатый как наждачка, стертый сотнями шариков-проклятий в кровь. От каждого соприкосновения связок так и хочется закашляться, горчит и вяжет до румяных щек. Сатору выдыхает ему почти в губы, достаточно, чтобы Сугуру прочувствовал, как дыхание его пахнет свежевыкуренными сигаретами, и, конечно же, морской солью. У Сугуру есть вот это непреодолимое желание запустить пальцы в светлые волосы. Они жесткие, как солома, и торчат в разные стороны, как гелем намазанные, и слегка кудрявятся на концах. Так бы и оттянул к чертовой матери их назад, оголяя тонкую жилистую шею Сатору, и.
У Гетоу Сугуру внутри три тысячи сильнейших проклятий и одно Сильнейшее имя поперек глотки.
В том декабре холодно и сухо, а потом январе — внезапно душно и влажно. Декабрьский холод отпускает шумный город на секунду — и вот уже Гетоу приходится таскать с собой миниатюрное полотенце, чтобы протирать текущий по лбу пот и конденсат. Он снова в лесу и в собственной голове: в общежитии проводит часов семь в день, из которых шесть тратит на сон. Иначе с Годжо в одном колледже просто никак, иначе он нарушает все границы, липнет, словно пиявка, предлагает съездить в Асакусу — на вопрос зачем отвечает: в толпе потолкаться. Сугуру не понимает этого, и не собирается забивать этим голову, но у Сатору острые плечи, и вечно холодные руки, и дурацкая привычка быть назойливым до тошнотиков, так что они тащатся в Асакусу в десять утра в воскресенье — кто бы мог подумать, что в метро бывает так пусто. Сёко спит на плече у Сугуру, Сатору пялится в проносящийся за стеклом поезда город. Иногда, когда он вот так молчит и что-то высматривает, Сугуру почти влюблен. Почти — не потому что он хочет ангста, или еще что-то там в духе саторовых книжек, которые тот проглатывает за ночь, валяясь поперек футона Сугуру и не давая ему спать. Почти — потому что Сатору невозможно по-настоящему любить, и Сугуру готов искренне жалеть любого, кто на такое подпишется.
В Асакусе вечно шумно, людно и пахнет едой. Саторовы худые плечи впереди него ловко маневрируют среди тормозящих туристов. В этой толчее Годжо легко и звонко, словно в своей стихии, а у Сугуру скрипят зубы и горло саднит мусорным сипом. Он сглатывает колючий комок, стараясь не терять из виду хрупко-угловатую фигуру, обтянутую темной тканью колледжского кителя. В какой-то момент тонкая ледяная ладонь хватает его — большую и теплую — так крепко, что того и гляди — переломит все пальцы. Тащит-тащит-тащит сквозь толпу, да так, что Сёко позади Сугуру едва поспевает за ними, цепляясь за его, сугуров, китель, и пытаясь хоть как-то совладать с утягивающим вперед мерзавцем. Сатору останавливается у какой-то чайной, улыбается во все двадцать восемь своей искренней бархатной кобальтовой улыбкой (в ней у него закручиваются уголки рта и верхняя губа изгибается удовлетворенной дугой — совсем не так, как когда он скалится в сторону Яга), танцует вокруг Сугуру:
— Ну иди же, покупай свой чай-й-й, — и.
У Гетоу Сугуру в рту вечный вкус матчи.
Годжо только и надо — выводить людей из равновесия, утаивать, молчать или болтать без умолку, манипулировать. Будь Годжо Сатору простым человеком, вокруг него вилось бы с сотню проклятий, но Сатору — чертов Сильнейший, и Сугуру иногда задается вопросом, просто ли так все эти его выходки, или безбашенность напрямую с этим связана. Пальцы-сквозь-пальцы: Сёко закатывает глаза, а у Сугуру мурашки по спине и холодный пот на лбу. Сатору затирает очередную лекцию о какой-то идиотской манге, подпрыгивает вниз по улице, крепко держась за Сугуру, и у Гетоу ощущение, что он держит в руке сгусток хаоса. Пальцы-сквозь-пальцы, три прыжка по прямой — и вот уже у Гетоу болит голова, чернильная пыль собирается в уголках поля зрения, связки будто атрофированные, и хочется домой, пусть даже чертов Сатору и там до него доберется. Гетоу покупает пачку сигарет и выкуривает три друг за другом: Сатору крадет еще одну, Сёко нерешительно соглашается взять пятую — и вот, половины уже нет. Поездка в метро до дома кажется короткой: так всегда, дольше в одну сторону, чем в другую, и все такое. Гетоу заходит в свою комнату в общежитии, громко, почти показательно хлопает дверью, выдыхает. Сатору Годжо за стеной включает музыку, и тонкие стены общежития отвратительно справляются с задачей поглощения этого звука. Сугуру представляет, как Сатору стаскивает с себя обувь, расстегивает китель и меняет извечно круглые очки на плотный бинт, в котором ему не видно окружающего пространства. Сугуру представляет, как легкие движения Сатору в знакомом ему наощупь пространстве сливаются воедино в танцеподобную сущность, своего рода проклятие, маслянистный перламутровый шарик, который Сугуру было бы так страшно проглотить — не из-за вкуса, но из-за импликаций, которые его поглощение наверняка принесло бы его, сугуровой, "хрупкой душевной организации".
У Годжо Сатору перламутровые нефтяные движения, бесконечная пустота на пальцах и тонкие руки, а.
У Гетоу Сугуру трясутся пальцы.
Весна врывается в Токио ночным ливнем, серым заревом посреди кобальтового, как саторова улыбка, ночного неба. Сугуру заваривает чай с тутовыми ягодами, Яга расставляет своих кукол посреди аудитории и знакомит их с Пандой. Сатору опаздывает на пару, отдает Сугуру позаимствованную два месяца назад сигарету, скалится в сторону Яга и тискает пандово-мягкое кукольное туловище так, будто в детстве у него никогда не было плюшевых игрушек, но всегда хотелось. В его глазах в этот момент искрится щенячий восторг, Сугуру облизывает губы и хочет обматерить придурка, чтобы тот перестал и сел: но Сёко под боком бубнит что-то в сторону Сатору, и тот сандалово-соленой лавиной обрушивается по другую ее сторону. Сугуру в этот момент будто водой захлестывает, он задерживает дыхание и закрывает глаза, думает о том, что вечером Сатору ворвется к нему в комнату и будет безуспешно подтягиваться на его турнике, танцевать под какую-то европейскую попсу и обязательно уснет поперек его, сугурова, футона. И будет тепло.
Сугуру смотрит Ван Пис вечерами, и когда Сатору океанским бризом врывается в его душное, пахнущее затхлостью личное пространство после семи, он безжалостно спойлерит сюжетные повороты, громко смеется над идиотскими моментами и пытается объяснить даже самые банальные. Кладет ему свои ледяные пальцы на плечи, мягко сжимает, дышит в шею, и у Сугуру встают дыбом волоски на линии роста. В такие моменты Сугуру готов признать существование богов, которому в любые другие — воспротивился бы. В такие моменты, у Сугуру внутри бушует океан. Сатору утыкается острым подбородком в ямочку между трапецевидной и ключицей, его руки струятся элегантными линиями вниз по широким плечам Сугуру. Он стоит так — согнувшись пополам и оперевшись всем весом верхней части своего тела в точку на сугуровом плече — с минуту, а потом внезапно плюхается прямо перед Сугуру, закрывая тому весь обзор экрана:
— Сугуру, а если бы ты мог есть лишь один фрукт до конца жизни, что бы это было?
Сугуру думает о глазах цвета аквамарина, и о сандаловом дереве, окутывающем его словно кокон. Он облизывает свои пересохшие губы, дергает уголком рта будто сдерживая улыбку (на деле же — приводя свои мысли в чувство). Если бы Сугуру Гетоу мог, он бы ненавидел Сатору так сильно, что сами небеса разверзлись бы и проглотили мальчишку целиком. Если бы Сугуру Гетоу мог, Сатору Годжо бы спал поперек его, сугурова, футона каждую ночь. Губы Сатору Годжо на вкус как данго, думается Сугуру.
— Персик, — говорит он, хотя если бы он мог — жил бы себе на одних поцелуях Сатору со вкусом матчи, ванильного мороженого и клубники, но вместо этого.
У Гетоу Сугуру закрываются глаза и дрожат веки.
Годжо Сатору плюхается поперек его ног на футон, угловатые плечи и тонкая шея идеально вписываются в изгибы сугуровых ног.
В апрельском мареве Токио пахнет бензином и перегоревшим маслом. Ноги липнут к асфальтовому битуму на подходах к точке очередного задания, и он сквозь зубы матерится, глядя как Сатору в нарочито-белых кедах почти плывет ко входу, не оставляя следов. Иногда Сугуру не в том состоянии духа, чтобы так просто терпеть все эти идиотские приколы типа бесконечности между подошвами новых конверсов и грязным городским тротуаром. Потом Сатору в своей белоснежной вот рубашке и белоснежных кедах идет и убивает с четыре десятка проклятий одним движением, нещадно рушит внутренние перекрытия зданий и наблюдает, как все вокруг рушится, немигающим взглядом исподлобья. Потом у Сугуру опускаются руки и немеет язык, выбивает воздух из легких. Чертов маньяк, вот кто такой Сатору, когда у него просыпается азарт. Сугуру только и остается что глотать летящие в его сторону проклятые пузыри с тухловато-мусорным вкусом.
Яга хмурится, но жмет им руки, Панда счастливо смеется, кидая с Сатору мяч. Сёко закусывает щеку — снаружи проявляется ямочка. Сугуру и рад бы докладывать об абсолютном успехе, но два десятка человеческих трупов сойдут им с рук лишь потому что Сатору расплакался когда говорил о них с Яга, и это ли не повод для распаления его, сугуровой, и без того незатухающей ненависти.
Потом Сатору приходит к нему в комнату и оставляет отпечатки холодных пальцев на его лопатках, пуская дрожливые волны мурашек по всему сугурову существу, легко прикусывает за шею и тут же зализывает место укуса. Потом Сатору смотрит ему в глаза сквозь свои бинты и говорит, что Сугуру пахнет домом — и дыхание перебивается где-то в середине трахеи, знакомым комком застревая посреди чувствительных внутренних тканей и вызывая навязчивое желание выкашлять легкие. Он давится улыбкой — маленьким жестом в сравнении с саторовым оскалом — и пальцы его самопроизвольно касаются бледной нежной щеки напротив. Сатору вздыхает как-то почти блаженно, подается навстречу прикосновению: его лицо такое же ледяное, как его пальцы, кобальтовое и пахнущее бризом, но уголки его губ закручиваются вверх и верхняя губа расправляется в изящную дугу, и свободные от бинтов части его скул рдеют розоватым румянцем. Если бы Гетоу Сугуру мог, распечатал бы полароид того, что сейчас видит и носил бы его в кармашке у сердца.
За окном апрель в Токио и им по шестнадцать.
В этой душной пыльной комнате с рукой на щеке Годжо Сатору, Гетоу Сугуру готов сказать, что он счастлив.
Окинава кажется красивым, сказочным перерывом во всей этой истории. Гетоу Сугуру и просить не мог о таком, но вот — Годжо Сатору в гавайской рубашке на фоне голубых волн и пина колада в бокале, и отчего-то не о чем кроме не думается. Жарко, липко и солоно, как и всегда, но токийская майская жара не идет ни в какое сравнение. Он отбивает пальцами ритм по стакану, на языке и в горле впервые за долгое время не мусорный привкус, а что-то на уровне поцелуев Сатору: тропические фрукты и пьяная придурь, небесно-голубой язык и острые глаза. Голоса разносятся по пляжу вихрями океанической пены, солеными кристаллами высоких частот и колоколами пустых храмов. Когда-нибудь, они с Сатору окажутся у океана вместе, вдвоем, без нужды кого-то охранять или изгонять, без необходимости отвечать за чью-то еще жизнь, когда они оба еще не до конца поняли, как отвечать за свою. Он спускает саторовы темные очки со лба на переносицу и откидывает голову на шезлонг. За закрытыми веками ему видятся они же, но взрослее (старше, и, хочется верить, мудрее), небесная улыбка Сатору и небесное зарево на фоне. Он представляет свои красные щеки и сандаловый запах гавайской рубашки, за которую он будет притягивать Сатору к себе, и вкус апельсинового сока и данго на своих губах и шее. Если бы Гетоу Сугуру мог, сейчас Сатору не нянчился бы с Рико Аманаи, а был бы рядом с ним, наслаждаясь вкусом соленого бриза, отпечатавшимся на сугуровой шее.
Когда-нибудь, когда это все закончится, Сугуру решит покинуть колледж и оставить все свои идеи благородного покровительства беззащитных в стороне — и тогда, он надеется, они с Сатору уедут в какой-нибудь заброшенный особняк в горах, чтобы дышалось спокойнее, и чтобы впредь не было вот этого мусорного вкуса, и был только влажный воздух леса и синева саторовых глаз.
В его сейчас, визгливый смех Рико Аманаи пугает птиц, прячущихся в листве деревьев у кромки пляжа, и Сатору, подбежав к нему, крадет половину его коктейля, ворошит ему волосы:
— Ну что же ты сидишь, Сугуру! — и бежит дальше строить свои песочные замки.
Тем вечером, Сугуру будет смотреть на то, как остатки солнечного света гаснут за окинавскими скалами. Ледяные пальцы Сатору Годжо лягут ему на затылок, медленно, пританцовывая, спустятся ему на плечи. На его макушке останется легкий синий поцелуй со вкусом данго.
А после ничего не будет как надо.