Work Text:
когда джордж появляется на пороге его номера — без стука, потому что они ещё вчера обменялись запасными ключ-картами — макс чувствует себя выжатым досуха. силы слать кого-то нахрен кончились ещё на третьем сотруднике рэд булла, который пришёл с ним поговорить (четвёртым был джипи, и он отступил сам, когда понял, что это бесполезно). если б запястья не болели так сильно, макс бы вслед каждому из них запустил чем-нибудь тяжёлым, чтобы неповадно было: но руки, особенно левая, на каждое движение предательски отзываются тянущей болью, и никакой гель, который нанесли в медцентре, не помогает её прогнать.
мысли бегут по кругу с бешеной скоростью — одни и те же, одни и те же — замыкаясь в единое кольцо, и макс ощущает, как направленная наружу инерция давит ему на стенки черепной коробки, но всё равно не может перестать проигрывать в голове это грёбаное «две недели». врачи велели ему не напрягать руки две недели — завтрашняя гонка и китай автоматически пролетают. две недели. четырнадцать дней. пятьдесят восемь кругов завтра и целый уик-энд в шанхае, которые он потратит впустую. от злости хочется хорошенько садануть кулаком по стене.
у джорджа на правом плече висит одна из тех тканевых сумок, которыми борцы за экологию призывают заменить пластиковые пакеты, — довольно объёмная, — а на лице читается крайнее раздражение.
— может, наконец прекратишь истерить и вести себя, как ребёнок? — бросает он вместо приветствия.
от разбитого носа его спасает только то, что максу слишком больно шевелить руками. обычно джорджа бережёт максов самоконтроль: их отношения длились достаточно долго, чтобы он успел приспособиться к дрянному характеру принцессы мерседес, — но сейчас ни о каком самоконтроле не может идти и речи. все тормоза сожжены и обуглены (или это просто жар от отёка неотвратимо расползается по всему телу), и макс чувствует, что вцепится зубами в чужую шею, если изо рта джорджа вылетит ещё хоть слово.
джорджу, кажется, на это наплевать, он заходит в номер так, будто именно он здесь хозяин, а макс — кто-то вроде нерасторопной уборщицы, которая не успела вовремя исчезнуть после обслуживания. пока он пытается придти в себя после такой вопиющей наглости, тканевая сумка джорджа уже с опускается на обеденный стол с глухим стуком. макс следует за ним, непроизвольно прижимаясь к стене, потому что вся это ледяная уверенность не только выводит из себя, но и пугает: джордж сейчас может сделать с максом всё, что угодно, и какая-то первобытная часть его разума отчаянно боится такой ничем не прикрытой уязвимости. к пересохшему горлу подступает тошнота, хочется поддаться инстинктам собственного тела и свернутся клубком прямо на полу, закрывая запястья от потенциального удара. но чужие руки не тянутся к максу, а всего лишь порхают над столом: из недр сумки один за другим появляются прямоугольные контейнеры — макс чувствует слабый запах тушёных овощей и специй, названия которых он не помнит.
— ну, — джордж наконец поднимает на него свой пронзительный голубой взгляд. максу становится не по себе, — не хочешь объясниться?
в груди закипает раздражение: густое, как лава в документалках про дикую природу, оно клокочет и пузырится, обжигая нутро.
— я, блядь, понятия не имею, что случилось с машиной, — на выдохе выплёвывает макс, — потому что это не машина, а ёбаное издевательство под стать трижды поиметому новому регламенту.
у джорджа в глазах читается что-то вроде «ты совсем идиот или просто притворяешься?»
— макси-макси, — ядовито тянет он, — мне плевать, что случилось с машиной. а вот что случилось с твоей пустой башкой? сначала не убрал руки с руля, потом устроил истерику в медцентре, обматерил врачей, которые вообще-то пытались тебе помочь, и гордо сбежал подыхать от боли в собственном номере. ментальность чемпиона, ничего не скажешь.
макс задыхается от возмущения, и на мгновение боль в запястьях отступает перед чистой, кипящей яростью. сейчас он больше всего на свете хочет вытолкнуть джорджа из номера, хочет швырнуть ему в голову один из этих контейнеров, но руки тут же напоминают о себе, возвращая в реальность новой мучительной вспышкой.
— это не твоё дело, — сквозь зубы бросает макс, пытаясь задушить в горле позорный звук, который больше подходит испуганному котёнку, чем четырёхкратному чемпиону мира.
— не-е-ет, — улыбается джордж, и в его голосе столько яда, что им можно перетравить насмерть всех граждан какого-нибудь маленького государства в океании, — ты даже не представляешь, насколько сильно это моё дело. настолько, что тото позвонил мекис, и убедительно попросил, чтобы с тобой поговорил именно я.
джордж отворачивается от стола и делает шаг к максу, безжалостно вторгаясь в то, что осталось от его личного пространства.
— пока, дорогой мой, — голос становится тише, но не теряет своей режущей остроты, — я вместо тебя выслушиваю твои, — это слово он произносит с нажимом, — рекомендации от врачей, ты — на сто процентов моё дело. а теперь иди за стол, и не устраивай сцен.
макс не уверен, сможет ли сейчас не уронить вилку, но холодный взгляд, залезающий прямо под кожу, красноречиво намекает, что выбора у него нет, так что он делает несколько шагов, которые сейчас кажутся особенно мучительными. джордж джентльменским жестом выдвигает ему один из стульев, а сам обходит стол, садится ровно напротив и подтягивает к себе сумку.
— это что? — только и спрашивает макс, невидящим взглядом пялясь на то, что джордж достаёт теперь.
— твоё обезболивающее, — просто кивает он, — если б в медцентре ты не был так занят истерикой и жалением себя любимого, а хоть немножко послушал врачей, это облегчило бы всем жизнь.
макс не может сдержать хмыканье. джордж прикрывает глаза, и делает глубокий вдох.
— раз уж ты сегодня не в настроении, буду краток. сначала укол, потом я кормлю тебя ужином, потому что ты, очевидно, не обедал, потом мы звоним мекису и даём знать, что ты до сих пор не сдох, а потом ты идёшь спать. вопросы?
— а ты вообще умеешь? — макс недоверчиво разглядывает коробку амбул. с лежащими на ней пальцами джорджа она почему-то выглядит совсем неестественно.
— я человек многих талантов, — бесстрастным тоном отрезает джордж, — если тебе нужен был кто-то опытнее, не обязательно было материть медперсонал на голландском сегодня днём.
— ещё есть вариант отказаться?
— конечно, — уголок рта джорджа дёргается в подобии улыбки, — но тогда я перегну тебя через этот самый стол, хорошенько выпорю, как мерзкого и капризного ребёнка, и всё равно сделаю укол.
макс замирает. угроза звучит настолько буднично и в то же время весомо, что он на мгновение забывает, как дышать. джордж не шутит, хотя в пронзительных голубых глазах и пляшет какое-то тёмное веселье-удовлетворение, будто у киношного злодея, предлагающего герою сделку, от которой нельзя отказаться. макс в который раз проклинает свои руки — джордж сейчас намного сильнее его самого, и от этого угроза становится только более осязаемой.
собственная беспомощность, липко ползущая вверх по позвоночнику, и чужой выжидающий взгляд заставляют макса почувствовать, как к горлу подступает тошнота. бессилие затапливает его ледяной водой, от которой каменеют мышцы, а лёгкие перестают сокращаться.
— поверить не могу, что ты это всерьёз, — сипит макс, и голос звучит жалко даже для его собственных ушей.
джордж медленно встаёт из-за стола, и в его движениях прослеживается что-то первобытно хищническое и смертоносное, как у большой дикой кошки.
— о, поверь мне, макси, — произносит он ядовитым шёпотом, — я сейчас убийственно серьёзен. не для того я сорок минут убеждал врачей отпустить тебя под мою ответственность и выслушивал, что они думают о твоём словарном запасе.
джордж делает шаг, огибая угол стола, и макс невольно вжимается в спинку стула, каждой клеточкой своего тела ощущая, как пространство вокруг него стремительно сжимается. джордж сейчас не просто выше или здоровее — он обладает над максом практически безграничной властью, и это пугает до чёртиков.
— если ты думаешь, что я позволю тебе превратить твоё восстановление в цирк, то ты очень плохо меня знаешь, — голос джорджа звучит почти ласково, но пальцы уже уверенно ложатся на воротник максовой футболки, едва касаясь кожи, — выбора у тебя не было с самого начала. я просто позволяю тебе проявить благоразумие.
макс чувствует, как под пальцами джорджа по коже пробегают мурашки — не от холода, а от того, насколько он сейчас загнан в угол.
— повторяю свой вопрос. ты хочешь по-плохому или по-хорошему?
— по-хорошему, — макс облизывает пересохшие губы.
это конец. он достиг самого дна. унижение горчит на языке фантомной желчью, и макс опускает глаза, чтобы не видеть той жутковатой вежливости, которой сопровождается каждое публичное выступление расселла, и торжества на чужом лице. джордж отпускает воротник его футболки.
— умничка, — в голосе нет ни яда, ни самодовольного триумфа, только какая-то непрошенная нежность, — сейчас я помою руки, а ты посидишь и подумаешь над своим поведением.
джордж убирает ладонь с плеча и неожиданно гладит макса по голове, останавливаясь за ухом и делает пальцем такие движения, будто макс — кот. он замирает. под кожей пробегает электрический разряд: не от удовольствия, а от запредельного, ослепляющего шока. это движение одновременно настолько интимное и настолько унизительное, что в голове на мгновение воцаряется звенящая пустота. когда она отступает, всё внутри кричит о том, чтобы отпрянуть, перехватить эту руку, вцепиться в пальцы зубами — сделать хоть что-то, что напомнило бы джорджу, что он лев, а не котёнок, но тот уже отстраняется и уходит в ванную.
макс покорно ждёт: сидит неподвижно, уставившись в одну точку на столе. место за ухом, которого касались пальцы джорджа, кажется, до сих пор горит, словно там остался след от ожога. в висках стучит кровь — она сменяет мерное тиканье часов, и само время разом ускоряется и растягивается до предела.
шум воды в ванной затихает, и джордж возвращается, на ходу вытирая руки полотенцем.
— сиди, я сейчас всё подготовлю, — звучит он на удивление благодушно: видимо, так на него влияет отсутствие сопротивления со стороны макса.
в ноздри резко ударяет запах спирта, когда джордж открывает крышку антисептика, и обрабатывает ладони. макса это почему-то бесит до трясучки — джордж действует спокойно и методично, как по учебнику, — ему за такое отчаянно хочется врезать, но запястья продолжают ныть, а в памяти ещё свежи недавние угрозы. так что макс старается замереть и не дышать, как добыча рядом с хищником, и тихонечко наблюдает за всем через стол.
упаковка от шприца шуршит оглушительно, когда джордж своими тонкими, почти музыкальными пальцами вскрывает её. это зрелище имеет поразительно гипнотический эффект: макс ловит себя на том, что наблюдает за каждым движением, как заворожённый. джордж дважды протирает шейку ампулы спиртовыми салфетками, прежде чем под его пальцами звучит сухой, резкий щелчок. игла опускается в прозрачную жидкость, поршень шприца медленно и неотвратимо ползёт вверх. джордж проделывает это всё без лишней суеты: меняет иглу, легонько бьёт ногтем по корпусу и выпускает весь воздух.
— готово, — он надевает на шприц колпачок и откладывает в сторону, — а сейчас пододвинься к столу и дай мне левую руку.
макс медлит всего секунду — достаточно, чтобы это не выглядело как мгновенная капитуляция, но недостаточно, чтобы спровоцировать джорджа на обещанное «по-плохому». скрежет ножек стула по полу вдруг заставляет его почувствовать себя ужасно неловко — и ужасно неловким, так что он старается не поднимать на джорджа глаз. но руку всё равно протягивает, потому что других вариантов у него просто нет. пальцы джорджа, мгновенно опустившиеся на кожу, прохладные и удивительно бережные: макс ждал беспристрастности и функциональности, но джордж отлаживает его травмированное запястье так, будто прикасается к фарфоровой статуэтке. это сбивает с толку и на контрасте с холодной решимостью, которая буквально только что читалась в каждом движении рук, почти пугает.
пальцы джорджа скользят под рукав оверсайз футболки и тянут его вверх: макс чувствует, как посередине плеча до упора затягивается жгут. ощущение хорошо знакомое — привычная рутина медицинских осмотров и допинг-тестов, но сейчас всё совершенно иначе. джордж вкладывает в свои действия что-то настолько личное, что у макса перехватывает дыхание.
кулак макс сжимает и разжимает без команды: запястье отвечает такой болью, что приходится закусить губу, чтобы не издать позорный стон. на лице джорджа проступает плохо скрываемое беспокойство: второй раз он протирает руки антисептиком спешно и почти дёргано.
— не надо, — к нежности в голосе джорджа примешивается нежданная грусть, — себе же хуже сделаешь.
две спиртовые салфетки по очереди проходятся холодом по сгибу локтя: одна вычерчивает круг побольше, другая — поменьше. макс замирает и задерживает дыхание, пялясь на место, где проступает под кожей синеватая вена. с этого момента тело больше ему не принадлежит, превращаясь в территорию, которую сантиметр за сантиметром оккупирует джордж.
— готов? — спрашивает он, и макс слегка кивает, не до конца ощущая собственное движение.
джордж берёт в руку шприц и осторожно снимает колпачок. макс подсознательно ждёт момента укола, поэтому когда сгиба локтя вместо иглы касается большой палец левой руки джорджа, он инстинктивно вздрагивает.
— тише, я просто придерживаю, — джордж продолжает звучать ласково, но осторожно, как будто боится, что макс сорвется и, что хуже, вырвется.
большой палец слегка гладит его сгиб локтя — жест обыденный, но в их ситуации интимный до чёртиков. приходится сцепить зубы, потому что по позвоночнику от него пробегает новая непрошеная волна дрожи. максу хочется завыть.
— а теперь не двигайся. пожалуйста, — мягко добавляет джордж.
его палец возвращается на прежнее место, надаливает на вену, слегка прижимая её. игла наконец касается кожи, и макс зажмуривается так сильно, что перед глазами вспыхивают искры. он чувствует, как металл прошивает ткани: ювелирно, почти безболезненно — и это ощущается как худшее, самое последнее вторжение в его личное пространство.
замок жгута открывается с оглушительным щелчком, давление в руке разом исчезает. холод лекарства мучительно медленно вливается в кровь: чужеродный и непривычный, он неприятно распирает стенки вены, и максу от этого чувства хочется очень позорно завыть и спрятаться куда-нибудь подальше. это действительно дно — он ощущает, как пал последний рубеж, и теперь он сидит перед джорджем полностью обнажённым и беззащитным.
— не смотри на иглу, смотри на меня, — команует джордж.
встречаться с ним взглядами — последнее, чего макс хочет прямо сейчас, но он не смеет не подчиниться и послушно поднимает глаза. взгляд джорджа — светлый, почти прозрачный и пугающе глубокий — сейчас кажется максу бесконечным зеркалом, в котором он видит своё собственное поражение. в этих глазах есть только бесконечная нежность, всё заметнее сменяющая прежний профессиональный холод: с каждой каплей лекарства, утекающей в кровь, взгляд только теплеет, и макс с ужасом понимает, что готов поверить — поверить и прижаться к джорджу в поисках защиты, чтобы он, раздевший макса перед толпой на площади стал тем, кто укроет его пальто не по размеру.
последние капли лекарства разливаются внутри, выжигая следы злости и оставляя в голове лишь ватное, звенящее «ничего». джордж вытягивает иглу одним коротким и выверенным движением — настолько быстрым, что макс не успевает почувствовать боли, только внезапную пустоту в том месте, где мгновение назад был металл. к сгибу локтя прижимается прохладная спиртовая салфетка.
— умница. теперь согни, — как-то совсем просто произносит джордж.
он сам направляет ладонь макса к плечу, помогая зажать салфетку. движения бережные, но быстрые: чувствуется, что джордж хочет поскорее с этим покончить. он надевает на иглу колпачок и откладывает пустой шприц в сторону — тихий звук пластика о дерево кажется даже приятным. макс продолжает следить за чужими движениями автоматически, хотя это уже совершенно бесполезно: джордж всего лишь складывает вместе упаковки от спиртовых салфеток. внезапно он поднимает голову, смотрит максу прямо в глаза несколько мучительно долгих секунд и прижимается губами к тыльной стороне его ладони прямо поверх эластичного бинта: почти невесомо, чтобы не вызвать лишний дискомфорт.
этот мимолётный жест становится для макса последней каплей, благоговейная, обжигающая нежность ломает его окончательно. он не отнимает руку: просто не может — пальцы кажутся чужими, ватными, а воля окончательно растворяется в липком покое, который несёт по венам лекарство. джордж отстраняется чуть резвее, чем хотелось бы, поднимается из-за стола и собирает весь мусор, чтобы выбросить.
максу отчаянно не хочется, чтобы он уходил, даже ненадолго и недалеко. максу очень эгоистично нужен весь джордж — рядом, прямо здесь и сейчас. без него макс чувствует себя голым, беззащитным и замерзающим. сгиб локтя тяжелеет, становясь почти чужим.
выбросив лишнее, джордж не возвращается на своё место напротив макса, а подходит ближе, вытаскивает из-за стола ещё стул и садится совсем рядом, прямо вплотную. воздух разом густеет, хотя ничего ещё не происходит: джордж просто устраивается поудобнее и наблюдает за ним одними глазами.
— через полчаса станет легче, — ладонь опять ложится максу на плечо, и аккуратно тянет, заставляя повернуться к джорджу лицом, — стоило это всё истерики? или надо было ещё несколько часов назад позволить врачам тебе помочь?
джордж звучит грустно, но вместе с тем в его голосе сквозит странное принятие. максу должно быть стыдно — стыдно не становится, но смотреть на такого джорджа совершенно невыносимо, поэтому он опускает глаза и принимается разглядывать собственные колени.
— я...
— ты придурок, макс, — перебивает его джордж, — и я ненавижу смотреть, как ты делаешь себе больно.
у макса нет сил возражать и спорить, поэтому он просто подаётся вперёд, и утыкается лицом в плечо джорджа. знакомые руки смыкаются на его спине, притягивая ещё ближе: теперь это не просто объятие — это попытка закрыть собой, спрятать от всего мира и, прежде всего, от самого макса, который так отчаянно и глупо пытался казаться сильнее, чем он есть. джордж выдыхает — тяжело, надтреснуто, и в этом звуке наконец-то прорывается всё то напряжение, которое он сдерживал, пока сохранял твердость руки. его пальцы зарываются в волосы на затылке макса.
— тебе не нужно мне ничего доказывать, — шепчет джордж ему в макушку, — я не жду от тебя подвигов и несгибаемости, макс. просто, — его голос легонько вздрагивает, — умоляю тебя, будь в порядке.
от этих слов у макса перехватывает дыхание, а в груди что-то болезненно сжимается, окончательно вытесняя остатки упрямства. сначала ему хочется объяснить, что «быть в порядке» всегда значило «быть сильнее всех», но сейчас, в кольце рук джорджа, эти убеждения кажутся картонными декорациями глупой театральной постановки, которые наконец-то рухнули.
— прости, — шепчет макс, и слово смазывается, теряясь в ткани рубашки под щекой.
— не надо, — джордж плотнее прижимает его к себе, и одна рука начинает медленно, успокаивающе поглаживать макса по спине, чертя невидимые круги между лопатками, — не извиняйся. лучше пообещай, что больше так не будешь. не мне, не вслух — самому себе пообещай.
макс зажмуривается до цветных пятен под веками. обещать что-то самому себе — это раз в двести сложнее, чем дать слово кому-то другому.
— постараюсь, — выдыхает он.
джордж ничего не говорит, лишь глубже зарывается пальцами в его волосы на затылке, словно подтверждая: этого ответа достаточно. пока что — достаточно. он продолжает чертить круги на спине макса, и это монотонное движение окончательно убаюкивает ту дикую, загнанную часть его души, которая привыкла постоянно ждать удара.
макс не знает, сколько они так сидят, потому что к моменту, когда телефон джорджа разражается пронзительной трелью в тишине номера, он теряет счёт времени. тело против его воли реагирует на звук крупной дрожью — джордж плотнее прижимает его к себе одной рукой, а другой тянется к телефону через весь стол.
— лоран звонит узнать, не уморил ли я их чемпиона, — легонько улыбается джордж, глядя на экран, — сам с ним поговоришь, или лучше мне?