Work Text:
🍓🍌
Пётр считает благословением соседство гостиной Пуффендуя с кухней.
Он проносит контрабандой сливочное пиво и прячет его в тайник, ставит к конькам в розовых чехлах. Покрылись пылью. Перетирает в пальцах мелкую крошку, понимает, так не пойдёт. Пора тряхнуть стариной.
Чистит банан, макает в манную кашу, оставшуюся с завтрака. Запивает вяжущую сладость сливочным пивом для храбрости, пока спускается в подземелье. Пароль для допуска в гостиную Слизерина меняется каждую неделю, но Пётр помнит, что прошлый ещё действует. Подсмотрел в блокноте Ильи, пока они изучали натальные карты на телах друг друга в башне профессора Трелони. И Пётр соврёт, если скажет, что такие уроки прорицания наводят скуку. Нисколько.
Пётр находит Илью спящим возле камина — зелёные всполохи огня лижут его золотые кудри, бьются в судорожном припадке тысячью ядовитых медуз, когда Пётр встаёт спиной к источнику освещения и тихонько щекочет кожу под задравшейся форменной рубашкой, целует в переносицу, пока Илья подслеповато щурит голубые глаза и держит очки за склееные дужки. Сломались, когда Пётр в прошлый раз предложил залить каток у Визжащей хижины и покататься, пока Влад отсиживался в подземном лазе и пережидал своё очередное полнолуние. Тот факт, что каждый раз его лучшему другу-оборотню составлял компанию их общих знакомый с Когтеврана, его нисколько не останавливает от желания попробовать прыгнуть четверной лутц, уворачиваясь от ветвей редчайшего подвида истеричных деревьев.
— Как ты относишься к двойному свиданию?
Илья смотрит на лицо перед собой — тёмные глаза, высокие скулы, тонкий нос с горбинкой, созвездия родинок, холодная невозмутимость царственной породы, — и не верит собственным ушам. Его Петруччо впервые предлагает что-то действительно романтичное, а не переодевание домовых в костюмы гигантских роботов с чепчиками. Илья обязательно выделит красным этот день в календаре.
— Крайне положительно, — Илья имитирует чужую речь, встаёт с кресла, опираясь на руку Петра. Их пальцы соприкасаются — и это прикосновение приятно обжигает, как первый пойманый снитч, как первое заклинание, как первый прыжок, который удался. — Так какой план?
— Прокрасться на кухню, — Пётр загибает пальцы левой руки, пока правой гладит костяшки Ильи. — Обналичить мой тайник, чтобы накрыть для нас прекрасный ужин...
— Продолжай...
— Зажечь свечи. Разлить по чашкам сливочное пиво....
— Дальше...
— Взять коньки и по карте мародёров выбраться наружу...
Пётр снимает розовые чехлы, лезвие тускло блестит в свете камина. Он опускает руку внутрь ботинка, нащупывает послание. Маленький бумажный журавлик. Илья научил его складывать таких, когда на втором курсе стоял вопрос о закрытии школы и их возвращении домой. Пётр по достоинству оценил этот метод общения, и теперь на совместных парах зельеварения два раза в неделю отправлял с посланиями своих птиц-оригами через всю аудиторию до парты слизеринца. На бумаге он красноречивее, чем на словах.
— Вот. Такой план. Как тебе?
— Отстой. Мои очки не переживут ещё одной такой вылазки.
— У тебя же есть линзы, зачем тебе очки?
— От линз болят глаза и жутко опухают. Это некрасиво.
— Мерлиновы кальсоны, эти мысли нужно отнести к непростительным и запретить. Ты не можешь быть некрасивым, котёнок.
Пётр дует на журавлика, запуская в свободное падение, и оригами расправляет крылья и садится на раскрытые ладони Ильи.
— Что это? — Илья лениво жмурится, пока распрамляет бумагу.
— Стих. Написал, пока мечтал увидеть твой квадаксель. Очень уж он хорош. Из головы не выходит. Как и весь ты.
Илья краснеет до корней волос, сминает бумагу, пока в груди развязывается вечный узел под ловкими пальцами пуффендуйца.
— Благодари магов-основателей, что гостиная твоего факультета соседствует с кухней. Будь иначе, никогда бы не согласился, дурак.