Work Text:
Что было у нас с Вадей остается предметом моих мыслей на протяжение многих лет. Я не хотел бы превращать это в изложение в которое всегда стремлюсь. Сидя на прижатом к двери диване, в седине висков, которой я обладал лет с двадцати пяти, думал о нем. Это было наивно, жалко и, очевидно, глупо.
Лет в пятнадцать Вадя был центром моего мира. Неким космосом в который я выбрасывал все переживания. Лет в семнадцать он был для меня объемом — тенью, рефлексом, светом. Тем от чего мир приобретает грани. Лет в двадцать он был предметом моих разочарований, чаяний и отвращений. Иным образом, я всегда метался из горячечной к нему привязанности до мучающего (меня) отвращения. Что чувствовал он, я не знаю до сих пор.
За окном была весна. Ее богато украшенный запах пришел на берега Днепра быстрее, чем этому следовало произойти. Пахло кровью. Столько же сколько пахло им. Вадей, я имею ввиду. Вадя всегда пах чем-то глубоко цветочным, аптечным. Этому способствовали его старинные привычки. Когда закрывал глаза, в его присутствие, неизбежно представлял больничный коридор и окно в железной раме. Я часто бывал в лечебницах по долгу службы. Сейчас я больше этим не занимаюсь, но неважно. Я не хочу говорить об этом.
Он пах травами. Шерстью. Потом человека слишком много пьющего, чей организм еще не был способен переваривать алкоголь в таком количестве. Неизбежная кислинка прикрывалась вкусом Волги. Липким, терпким, неизбежно гнилесым. Баланс между сладостью и разложением, смертью и жизнью, и т.д. Кратко говоря, у Вади были проблемы с гигиеной последние годы его обучения в гимназии. Меня это нисколько не беспокоило. Я знал много запахов, и его был чем-то таким простым, слегка противным, и ассоциирующимся у меня с чем-то ничего не значащим. Просто — вот так пах Вадя.
Бывали, впрочем, дни, когда он отдавал себя на плаху цивилизации. Мылся, брился, душился.
Он был у меня в комнате тогда. Это было уже после гимназии. Тогда, когда я увлекся политикой с головой и говорил только о политике. Вадя это не любил. Я должен признаться, что это видится мне мудрым выбором, хотя это решительно никто не должен знать.
Он был у меня в комнате.
Я не мог привыкнуть к этому. Очнуться с ним в одном пространстве, увидеть его лицо, заспанное, разбитое. Видеть, как его пальцы дрожат, держась за пуговицы рубашки и как он бегло влезает в штаны. Он огрызался. Смеялся надо мной. Наверное, он имел основания, но с тех пор осталось только чувство жгучей обиды. И я сказал ему что-то такое прямое, какое умею говорить только я. Вероятно, оскорбил его. Поднял голос. Он отшатнулся. В стекле (окна, стакана?) отразилось его лицо. Светлые его две брови, поджатые губы. Он был удивлен. И заявил, что не хочет со мной знаться.
Что было потом, не помню… Была какая-то пауза. Какой-то процесс перемещения моего тела к двери ванной, где Вадя брился. Моей бритвой. Лицо в белой пене, волосы зачесаны назад. Рубаха смята на плечах, прижата подтяжками. Он выглядел холодно и не заинтересовано во мне — а я видел уже самого себя. Два красно-белых пятна с карими глазами. Это было мое лицо…
Я упал на колени.
Я помню звуки булькающие у меня в горле. Как я обнял его за ноги стоя на холодном полу ванной, и его лицо, утомлённое, смотрело на меня откуда-то сверху. Вадим всегда выглядел отрешенно, несколько вне мира лежащего у него перед глазами. Вадиму всегда было все равно на все. Или он только строил вид.
Я плакал. Навзрыд. Скуля, как собака, и дрожа. Мои руки бил тремор, и зубы не сходились друг с другом. Не помню, как все пришло к этому разговору. Помню только стыд за то унижение в которое он меня вовлек.
— Только не бросай меня, не бросай меня… Только не уходи. — Повторял я по кругу, проглатывая горький вкус на языке. Я никогда так ни о чем не просил. Я ненавидел его за то, что мне приходится об этом просить.
И больше всего я боялся взглянуть в глаза Ваде, увидеть этот слегка усталый, разинутый вид. Будто бы он не понимает о чем я, будто бы ему это далеко. Он бы смотрел на меня как на грязь. Как на пыль.
Я совсем не ожидал увидеть в его глазах слезы. И в тусклом свете лампы кожа отливала чем-то ртутным, серебряным, как у отлитой, столовой фигурки с буржуазного буфета.
Его пальцы прошлись по моим волосам. Ласка полная чего-то того, чего никогда между нами не было — или было, но мы никогда об этом после не вспоминали. Я забывал, вычеркивал, отказывался. И я все равно помню это мягкое движение, мягкое выражение.
— Я не уйду, Вася. Не уйду. Я даже не добрился.
Он тогда пообещал. Уверенно. А потом все. Зиро. Спустя месяц мы перестали общаться и видеться. И я его не видел до одного случая.
Этот случай я уже описывал.