Work Text:
Он просыпается, думая, что еще спит. Право же, глупость такая — что его выбрал Алва на дне Святого Фабиана — могла только присниться, прийти в бреду, никак иначе.
Белый свет льется в незнакомую спальню, льнет к нему, кованый ворон с оконной решётки смотрит безучастно, а кажется, что насмешливо. Напоминает, что правда, а что вымысел, неприснившийся сон. Воспоминания захлестывают, перед глазами встает тёмная площадь, занесённый уже, готовый для удара отцовский кинжал, и то, как сам Ричард падает на одно колено, принося клятву — неверно, не шпагой, не по церемониалу, не так, как учили, — а потом просто падает кровнику под ноги. А после — вспарывающая боль, пенящаяся на ладони, сильные руки, сжимающие, поддерживающие, насмешка, и здесь — насмешка, «однорукий оруженосец — это непрактично», «чтобы вас убить, отрава мне не нужна».
Поджившая рана немного тянет, более не путая разума. Он бродит по коридорам и лестницам особняка в одиночестве. Переходы из комнаты в комнату тянутся и тянутся, пустые, безлюдные. Странно-неуютно, почему здесь нет никого, кроме него? У Алвы должен быть штат слуг, кто-то же поддерживает чистоту? За беспыльным стеклом странных светильников танцует яркое синее пламя, дополняя ощущение нереальности происходящего.
Он входит в зал с шахматным полом, замечая очередного ворона, очередной герб и металлическое панно с глазом. Ощущение чужого взгляда, внимательного, неотрывного оседает на нём. Алва вваливается в комнату с бутылкой, даёт ему в руки бритву, и Ричард на миг задумывается о том, чтобы провести по щедро подставленному горлу. И снова — насмешка, ленивая, раздражающая, в таком убийстве нет и капли чести. Бритву забирают, он требует дуэли, уже жалея о том, что не раскрасил чёрный и синий фамильным красным. Алва обещает учить, обещает дуэль, обещает убить как равного. И от этого становится легче.
Жизнь в столице кипит, дни в доме на улице Мимоз подобны друг другу. Каждый раз, переступая порог, он словно возвращается в странную грезу, в которой синий колдовской огонь играет на витражах. Огонь не колдовской, конечно, это столичные алхимики создали порошок, меняющий его цвет и повышающий светимость. Ричард тянется к нему и не чувствует тепла. Он берёт книги из библиотеки, зачитываясь ими до глубокой ночи, иногда видит редких слуг, удивительным образом почти сразу пропадающих из поля зрения, или Алву, терзающего то лютню, то странный инструмент — гитару. Он зовет пить, предлагает вино, но Ричард не хочет вина. Он, может, хочет правды, хочет откровенности, и история о покушении к ним ближе, чем рассказы кансилльера о дружбе с отцом. Алва словно показывает, что неопасен, что с его стороны нападения ждать не стоит, три года уж точно. Должен быть подвох, но его нет. Или есть?
Зачем-то же отправляют его с этим посланием к Марианне. Курится свечной дым, проникает в лёгкие, доводя до помрачения ума. Он чувствует короткое удовольствие, спасительную темноту и отвращение с толикой страха наутро после разговора. Кого он мог звать в подобном забытье? Он смутно помнит тёмные кудри и светлую кожу, но не более. Королеву? Алва похвалил его реакцию во время покушения на неё, он был доволен.
Ричард возвращается в особняк, чувствуя обиду. Возможно, Алва посчитал, что Ричард к нему стал слишком расположен после отыгрыша кинжала и решил испортить впечатление? Кто его поймет... Дни входят в колею, не то спокойствие, не то затишье перед бурей. Он привыкает, что кроме них двоих в доме все равно, что никого, а оттого вид баронессы здесь, в зале с шахматным полом, вызывает раздражение и желание покинуть пространство, где теперь слишком много людей.
Айрис похожа на него: прямота сестры среди уверток и изящной словесности прочих ощущается спасительным глотком чего-то родного. Ей нужен Эстебан, пусть, лишь бы была счастлива. А Колиньяр счастливым быть не хочет. Жаль.
Серые плиты Нохи пронизывают нити света, тянутся в воздухе, идет мелкий снег, он поднимает голову, ожидая увидеть небо, затянутое облаками, но белое крошево сыпется с потолка, берясь из ниоткуда. Алва не удивлен, Алва сказал, что верит в него, он делает шаг навстречу, и Ричард не может не повторить за ним. Они идут друг к другу, словно отражения в зеркале, останавливаясь едва ли в полутора бье. Он чувствует прикосновение к руке, недалеко от кровоточащего пореза, слышит: «Стоит обработать, как и спину», и согласно кивает.
Алва помогает, протирает чем-то пахучим и очень щиплющим, плотно перебинтовывает. За победу Ричард получает новую похвалу и с трудом удерживается от того, чтобы спросить, не собираются ли его вновь отправить к баронессе. К счастью, в этот раз он получает то, чего хотел — откровенность.
Образам Абвениев вольготно в полусвете огромного зала. Как наяву, пред ним встают Четверо. Алва рассказывает о забытых богах, о светопреставлении, близком конце мира, и языческие суеверия, и детские кошмары становятся реальностью. Вот и все, они полягут за то, чтобы мир жил, и не будет трёх лет службы, и не будет дуэли. И пусть.
Алва — Ветер, конечно, это все объясняет: Ричард — Скалы, оттого он и чувствует себя камнем не то на дне ущелья, не то в пещере, а Ветру мало воздуха, ему нужен простор, нужно место, безграничность, беспрепятственность.
В Варасте их сполна: кажется, что травяные поля простираются от края до края мира, лишь с одной стороны подпирая Саграннские горы. Их считают заведомо обреченными, считают, что армия поляжет или понесет чудовищные потери.
Они возвращаются победителями. Возвращаются из жара степи и пыли дорог к слякоти мерзлой столицы, из режущей пышности королевского дворца к черно-белому полу, синим светильникам и красному огню в камине. Изо рта должно вырваться облачко пара, как в Надоре в той долгой части года от середины осени до весны, как дома. Но этого не происходит, дурная горячка давно выжгла холод, он растаял, стек с кончиков пальцев, которые теперь колет иголочками, а Ричард и не заметил.
Алва не любит мерзнуть, он странно поводит плечами, почти вздрагивая, говорит, мол, юноша, подбросьте поленье в камин, и Ричард слушается. Не оттого, что хочет слушаться: просто он тоже этого не любит.
Языки пламени удовлетворенно лижут новую жертву, он возвращается на кушетку и берётся за бокал. Вино, плещущееся в нём, кажется чёрным, а не бордовым. Чёрным, каковы были одежды короля на церемонии награждения и приёме, будто тот устроил траур по победе. Оллар недоволен Алвой, недоволен выполненным приказом, недоволен помилованием Робера Эпинэ. Оллар был бы рад снести голову Ворона с плеч, Ричард был бы рад снести королевскую голову вместе с короной.
Они надираются. Они отмечали в Фрамбуа, где было весело до той поры, пока не заявились братья Ариго и Килеан-ур-Ломбах, а сейчас просто хлещут вино. Алва, кажется, не только его. И действительно: блики света скачут по небольшому стеклянному графину с касерой, уже ополовиненному.
Ричард говорит о короле, о возможной опасности, почти сознаётся в зудящем в сознании беспокойстве.
Алва молчит, внимательно его рассматривая, а потом вдруг громко смеется. Нехорошо, невесело, неправильно. Он всегда улыбается или смеется, Ричард привык этому, но сейчас вздрагивает, от опьяненной неожиданности роняя бокал. Звон битого алатского хрусталя мешается со смехом, вспугнутой птицей подлетая к высокому потолку. На белом квадрате пола расползается бордовое — не чёрное — пятно с блестящими в нём осколками.
Они, наверное, также истекут — или нет? — кровью в древнем храме в Гальтаре, их кости истлеют, а через круг-другой про них и не вспомнят. Хотя нет, про Алву вспомнят, точно-точно, он заслужил, а остальных будет ждать забвение. Быть может, это и не плохо, когда не помнят, не требуют, не...
Алва тянет его от пятна вниз, на звериные шкуры и мягкие подушки, говорит, вы видите что-то не то, спрашивает:
— Хотите ещё «Крови» или «Слëз»?
— Я не хочу ни крови, ни слëз.
— Тогда не режьтесь и не плачьте.
Желание сделать и то, и другое подскакивает одномоментно.
Он говорит: «Мне приятна ваша забота, Ричард. Я ценю.» Ставит свой бокал меж ними, подтягивает графин, явно не желая вставать. Они пьяны, не до немого отупения, но и до него осталось немного.
Ричард рассматривает четкий профиль, вычерченный в полутьме. Со светлой кожи уже сходит загар, чёрные кудри ниспадают на плечи, и он вдруг вспоминает, кого видел на месте Марианны. Подхватывает бокал, смотрит на просвет и прикладывается по отпечатку чужих губ. Обычно ему не нравится касера, она толком не оставляет вкуса, но сейчас он что-то чувствует.
Алва говорит о том, что вскоре и они, и двор покинут столицу, что король не станет лишать себя поддержки, что Повелители и Ракан нужны миру, и до Великого Излома они будут жить. Ричард возражает: жить можно по-разному. На что тот улыбается и отвечает: то, что имеете в виду вы, называется «существовать». Берёт бокал, наполняет его и губами касается там, где касался Ричард. От этого жеста внутри что-то сладко сжимается. Рокэ по волосам его гладит осторожно, ласково, обещает, что время, которое у них осталось, не пройдет впустую. Ричард верит.
Утром он проснется, ощущая чужую ладонь в своей, через пару недель сердечно попрощается с сестрой, с которой все же объяснится, а ещё через шесть — впервые сделает шаг с тёплого песка в морскую воду. Свежий южный ветер будет трепать их волосы, полы одежд и флаги на шпилях Алвасетского замка.