Chapter Text
Леви уже и не вспомнит, когда точно это началось.
Несколько месяцев он напрочь забылся в себе. Он не выходил из типографии ни на обед, ни даже домой. Он и вовсе на улицу, вроде бы, не выходил: промятый кожаный диван, стеклянная гранённая кружка с маленьким заварником и печатная машина Linotype — весь мир сузился до его небольшого уголка газетного офиса. Запах краски и горячего металла стали ему привычнее чистого уличного воздуха. Здесь он чувствовал себя в безопасности, скрываясь от внешнего мира и воспоминаний, заставляющих болезненно пульсировать дыру в сердце. Его жизнь словно замерла, превратившись в серую, монотонную плёнку, которую он не мог перемотать вперёд или назад.
Определённо, он был готов к смерти матери ровно с того момента, как ей поставили диагноз, но ни один человек не способен смириться с потерей. Хотя бы не так быстро, как того от него требовало начальство.
Перед глазами нет-нет да вставал образ миссис Аккерман: вполне статная женщина уважаемого возраста, вечно одетая с иголочки, по последнему писку моды. Полная юбка, обтягивающий лиф, ремешок на талии — кажется, Кушель собственноручно возвела на пьедестал моды именно эту тенденцию, так ей это шло…! Иногда к общей картине в дополнение шли всевозможные шляпки, маленькие сумочки и перчатки, а в руках неизменно вертелась стройная сигаретка Camel.
Красный цвет, определённо, был ей к лицу. Красные бусы, ободки, помада, цветы. Но только не кровь, которая последние два месяца была вечной спутницей в жизни миссис Аккерман.
Иногда среди бессонных ночей в издательстве Леви казалось, будто он вновь слышит знакомый кашель: мокрый, удушающий, причиняющий боль той, кого он мучал. Он жмурился и ёжился, укрывался пледом по самую макушку, пока галлюцинация не исчезала, оставляя его в гробовой тишине.
Обычно после этого он вспоминал, что пришлось выкинуть три пары белоснежных перчаток, прежде чем Кушель поняла, что носить их она больше не может. Вечно пачкать в кроваво-гнойной мокроте новые перчатки она была не намерена.
Жизнь Аккермана превратилась в бесконечный день сурка, выход из которого он не то что не видел — он и не искал.
Просто… зачем?
Зачем ему было возвращаться в мир, в котором всё напоминало о Кушель?
Аккерман в упор не хотел замечать того, что ему по-прежнему плохо даже после изоляции. Он не видел шествующих по улице дам, одетых в красные платья с пышными юбками, не видел сигареты Camel, будто со злорадством тлеющие в пальцах людей, не видел н-и-ч-е-г-о.
Но от себя ведь не убежишь.
Заткнуть уши и не слушать собственные мысли невозможно, как ни пытайся, — а Леви пытался, не сомневайтесь, — не думать тоже задача невыполнимая. Что насчёт чтения книг? Помогало минут на десять, а дальше смысл прочитанных строк терялся. Работа? Просто лёгкий способ притвориться для коллег, что всё под контролем, что трагедия не так сильно по нему ударила, хороший способ забыться и не думать вовсе. Упиваться новостями, вытесняя собственную жизнь из черепной коробки. Но новости также не бесконечны. Рано или поздно Аккерман оказывался один на один с собой.
Говоря о коллегах, стоит упомянуть и хорошего друга Леви — Эрвина Смита, издателя газеты, в которой Леви работает. Молодой, перспективный, объективно хорош собой и невероятно умён. Как раз последнее и стало толчком к началу их дружбы, длившейся уже без малого пять лет.
Эрвин заходил в его душный кабинет пару раз за день, принося поесть. Иногда оставался для того, чтобы поговорить за чашкой чая. Леви, пускай и не показывал этого, но был благодарен другу за такие, на первый взгляд, бессмысленные диалоги. Он не запоминал и половины той информации, что ему излагал Смит, но так хотя бы получалось скрыться от гнетущих воспоминаний.
Было бы славно, оставь Эрвин всё как есть. Продолжал бы захаживать время от времени, не вдавался в подробности. По Леви ведь и не сказать, что что-то не так. Каким хмурым да неразговорчивым был, таким и остался.
Ну, это ему казалось, что ничего внешне не поменялось.
На деле каждый, кто хоть на пару секунд заходил в кабинет типографии, в ужасе возвращался обратно к коллегам, получая понимающие взгляды. Вечно ухоженного молодого мужчину было не узнать: синяки под глазами потемнели до совсем болезненного вида, появилась грубая щетина на когда-то гладком лице; от причёски, раньше прибранной волосок к волоску, не осталось и следа, а идеально выглаженный пиджак в клетку пылился в забытом углу уже невесть сколько недель.
Но никто не осмеливался заговорить с Аккерманом, у которого молнии из глаз летели всякий раз, стоило кому-то, кроме Эрвина, обеспокоиться его состоянием.
Важно отметить «кроме Эрвина», ведь так оно, собственно, и было: только он имел иммунитет к недовольной роже друга и только от него Леви не чувствовал неприятный зуд по всему телу (дело было даже не в игнорировании гигиены). Многие списывали это на банальный страх перед начальством, но на деле всё куда проще: Аккерман слишком хорошо знает этого блондинистого болвана. Он знал, что легче дать Смиту высказать всё, что тот думает. Было лишь вопросом времени, когда Эрвин перейдёт в наступление.
В тот роковой вечер пятницы Леви неизменно сидел за печатной машинкой, скрючившись в три погибели, как грёбанный папа Карло, едва отрывая нос от бумажек и литерных клавиш. Голова начинала гудеть, но Аккерман героически это игнорировал, выводя каждую буковку и знак препинания.
На часы он смотрел редко, но чувство чего-то неправильного бурлило где-то в груди, пытаясь найти выход. Будто нечто привычное и само собой разумеющееся снова пропало из его жизни.
Бросив взгляд на кофейный столик у дивана, до Леви наконец дошло: Смит должен был зайти, занести что пожевать. Но его всё ещё не было. Он и не имел чёткого графика посещения аккермановской берлоги, но обычно в одиннадцать часов тарелка с супом давно дожидалась Леви на столе. Не сказать, что он вообще чувствовал голод, но умом понимал, что поесть всё же стоит: не подыхать ведь.
Аккерман пожал плечами да вновь вернулся к методичной писанине, как дверь с тихим шорохом открылась, впуская внутрь помещения свежий воздух. Пыль с ближайших шкафов закружилась перед лицом вошедшего Эрвина.
— Твой рабочий день давно закончился, — напомнил он, сморщив нос.
— Знаю, — Леви потянулся в скрипучем кресле.
Потерев глаза, Аккерман заметил на столе, рядом с посудиной, наполненной супом, продолговатую бумажку. Подозрительно знакомую бумажку.
— Это ещё что?
Он пихнул в грудь Эрвина билет, будто тот его ещё не видел.
— Билет в кино, — невозмутимо ответил Смит, со всей своей вежливостью возвращая «бумажку» хозяину.
— Да понял я, что в кино, — заходился в ворчании Леви, словно старый дед. — Нахер он мне сдался?
— Чтобы посмотреть фильм.
Глаз Аккермана нервно задёргался.
— И чтобы ты наконец вышел на улицу.
Аккерман раздражённо провёл ладонью по лицу.
— Я тебя об этом просил? — он грузно опустился на кожаный диван, беря в руку оловянную ложку и, подчерпнув томатный суп, принялся за ужин.
Эрвин с досадой вздохнул, садясь рядом с другом.
— Ты может и не просил, но лишней прогулка до кинотеатра не будет, — Смит снял пиджак, аккуратно складывая его у себя на коленях, и откинулся на спинку дивана. — Когда последний раз людей за пределами офиса видел? Да ты хоть рожу свою в зеркале разглядывал, а?
— А ты, я погляжу, всё налюбоваться не можешь? — едко ответил Леви, проглатывая ещё одну ложку супа. — Лучше бы сам сходил, мозги себе на место вставил.
Эрвин усмехнулся, но лицо его стало каким-то до омерзения сочувствующим, таким понимающим, что Аккерману захотелось спрятать лицо в тарелке.
— Леви, если тебя это успокоит, то кинотеатр не пользуется особой популярностью, сеанс поздний, а фильм — тот ещё шлак, — мягко настаивал Смит. — Одним словом: если там будет кто-то ещё помимо тебя — это будет большая удача.
Прежде чем друг успел что-то ответить, он добавил:
— А ещё он находится в паре кварталов отсюда, прогуляешься заодно.
Аккерман закатил глаза от такой навязчивости, но возражать не стал, молча доедая свою порцию.
— Я подумаю.
Выгнув густую бровь, Эрвин глянул на наручные часы.
— Ну, у тебя есть пять минут на раздумья.
— Как это?
— Твой сеанс через полчаса.
Леви поперхнулся, ошарашенно глядя на время, аккуратно выведенное на билете.
— Ну уж нет, Эрвин, так не пойдёт, — негодующе тянул Аккерман, вытирая лицо салфеткой, любезно предоставленной другом. — Я бы понял, возьми ты билет хоть на завтра, но сегодня…
— Я купил его за свои кровные.
Как обухом по голове. Смит, гад такой, использовал слабое место Леви, для которого деньги весьма щепетильная тема. Стоило потратить на него деньги, как чувство долга нависало над ним давящей тенью. Подаришь галстук — едва ли он его когда-то уже снимет, подаришь чай — будь уверен, что в кратчайшие сроки весь он будет выпит. Аккерман чувствовал себя обязанным использовать подарок по максимуму, чтобы каждая пенни, потраченная на него, была оправдана.
— Чтоб тебя, — зашипел Леви, ущипнув себя за переносицу.
Победная улыбка растеклась по точёному лицу Эрвина. Едва ладошки не потирает, довольный как поросёнок.
— Волосы хотя бы прибери, не то точно с бездомным пьяницей перепутают, — напутствовал ему Смит, одной ногой уже выходя из кабинета. — И форточку открой, дышать нечем.
Аккерман в ответ многозначительно и отчасти даже обиженно промолчал. Но волосы всё же причесал, попутно морщась от их сальности, и пиджак надел, и галстук затянул.
Разглядывая себя в зеркале, Леви невесело усмехнулся: скажи ему кто-нибудь пару месяцев назад, что он доведёт себя до такого состояния, запись к психиатру уже была бы оформлена. Неглаженная и нестиранная рубашка, серое от щетины лицо, глаза с лопнувшими капиллярами. Аккерман похлопал себя по щеке в ободряющем жесте, прежде чем оторваться от зеркала и впервые за долгое время выйти на улицу.
Форточку в немом протесте он так и не открыл.
***
Лёгкие заполняла непривычная прохлада. От свежести свербило в носу, да так, что хотелось откашлять сплетённую внутри трахеи паутину. Ноги с непривычки побаливали, отвыкли от улиц. Глаза жадно впивались в высокие здания, следили за мирно покачивающимися кронами деревьев, соединяли яркие звёзды в созвездия. Странно это.
Странно, что ранее привычное и глубоко любимое занятие Леви превратилось в экзотику.
Раньше он прогуливался по ночному городу час, два, а того и больше, прокручивая в голове события за день, планы на завтра. И вдруг это в один миг пропало из его жизни.
Когда вдали замаячила вывеска кинотеатра, Аккерману захотелось круто развернуться на пятках и уйти в противоположную сторону. Желания вновь лишиться приятно обдувающего ветерка не возникало от слова совсем, но билет, будто вросший в его ладонь, не позволил Леви вот так просто испариться.
А Смит был прав: кинотеатр и вправду такой себе. Самый дешёвенький устаревший ремонт, где-то даже бежевые обои, как и деревянная обивка, отклеивались. Зато в холле не было ни души, кроме заметно уставших работников. Кассир во всю клевал носом, контролёр подпирал плечом стенку, готовый уснуть как полковая лошадь. За прилавком с попкорном и содовой и вовсе никого уже не было.
Не очень-то, впрочем, и хотелось.
Когда контрольный купон был оторван, Леви юркнул в кинозал, усаживаясь на самый последний ряд прямо по середине. На широком экране во всю шёл фильм, и только сейчас Аккерман понял, что даже не знал его названия.
Будто бы ему, конечно, было это интересно.
Зал, как и ожидалось, был почти полностью пустым. Кроме самого Леви, на жёстких креслах сидело ещё два человека: мужчина на пятом ряду и ещё один человек на третьем ряду. Пол второго зрителя было тяжело понять. Человек был одет в мужской строгий костюм, как и первый зритель, что не могли позволить себе дамы, но длинные волосы, собранные в высокий неопрятный хвост, не подходили под внешний вид обычного мужчины. Свет от прожектора очерчивал фигуру человека с третьего ряда, и, как показалось Аккерману, пиджак ему в плечах был великоват. Может всё же женщина?
Громкий хлопок перевёл всё его внимание с незнакомки на экран. У главной героини упала кастрюля, но актриса переигрывала настолько, что казалось, будто кого-то застрелили у неё на глазах. Аккерман разочарованно вскинул брови. Фильм, судя по всему, был настоящим мусором. Он уже хотел было встать и уйти, но внезапный заливистый икающий гогот привлёк внимание Леви ничуть не хуже упавшей секунду назад кастрюли.
Женщина, — или кто она там? — смеялась так, будто обычная бытовая ситуация — пик юмора. Честно, по голосу уже было тяжко с уверенностью заявить, что в зале находится три человека, а не двое мужчин и одна ослиха.
Леви стиснул зубы, по привычке раздражённо закатывая глаза, но… никакого раздражения, он, вроде бы, и не чувствовал. Может, это от того, что фильм показался Аккерману тягомотиной и хотелось отвлечься хоть на что-то более динамичное, а может, просто смех у зрительницы был такой заразительный, что его было приятно слушать… как бы то ни было, Аккерман слегка улыбнулся уголками рта, а после задорно хмыкнул.
«Останусь тут, всё равно деньги уплачены», — рассудил Леви, пытаясь удобнее устроиться в деревянном кресле.
***
Кабинет типографии встретил потоком спёртого, неприятно тёплого, воздуха. Запах чернил, металла и пота смешивались и будто загустевали, не давая спокойно вздохнуть. Леви тут же поспешил открыть окно. Стало лучше.
Клетчатый пиджак был аккуратно сложен. Галстук снят. Всё это время, — от возвращения в офис до потушенного света, — Аккерман только и делал, что переваривал в голове увиденное «нечто» в кинотеатре. Назвать это фильмом… язык не поворачивался. Несуразные декорации, актёры, будто из любительского кружка, сюжет и вовсе даже не уловить, просто набор действий! Весь сеанс скрашивала лишь та женщина, что смеялась с самых абсурдных моментов и заражала своим смехом Леви и того зрителя с пятого — или шестого? — ряда. Невольно на лице вновь нарисовалась лёгкая улыбка, и тут Аккерман, давно лежавший на диване, замер, тупо сверля потолок искренне ошарашенным взглядом.
«Это что же получается, я почти два часа думал только о сеансе?» — задал себе вопрос Аккерман и тут же получил поразительный ответ: целых два часа он вёл сам с собой монолог, объясняя каждый недостаток фильма так, будто кто-то его слышал, и ни на секунду он не погрузился в самобичевание. Ни разу не задумался о матери, своём положении, о жизни.
Несмотря на то, как сильно его клонило в сон, Леви с уверенностью мог сказать — он впервые действительно отдохнул.