Work Text:
Лионель не ощущал себя на свой возраст, хотя, скажи такую фразу кто-то другой, он бы высмеял этого другого: ой, гляньте, старая трухля молодится! Но он в его самовлюбленном мире, правда, считал себя совсем юношей. Особенно на таких сабантуях. Лионелю было чуть боязно вспоминать, сколько дней он не просыхает – вокруг было так весело, столько добрых (на самом деле – не слишком) знакомых, бои на ристалище. Пьянящая радость побед - особенно она захлестывала, когда он сметал напыщенных лорденков. Хотел бы он смести так же и принца, но мозги Лионель не пропил, только все остальные потроха. Да и в дороге он не отказывал себе в веселье – скучно же, как не прикладываться? Оттого и было боязно теперь – что после такого веселья отъебнет его тело? Пока что его мучал мочевой.
До молоденького слуги, приставленного на эту ночь к лорду Штормового Предела он так и недоорался. Пьяный Лионель повел холодной спиной, садясь в постели и всовывая ноги в уже пропахшие дай боги каждому сапоги - после стольких то дней плясок, песен и доброго пиздилова.
«Выпороть скотину надо будет утром,» – думал он про слугу, решив самому сходить до ветру, хоть там и лил омерзительный ливень. Все же орать, лежа в постели, чтоб ему подали ночной горшок, глухому долбаебу, для Лионеля как-то ассоциировалось с глубокой старостью и от этого сравнения передергивало сильнее холодного ливня.
На лугу Эшфорда стояла глубокая ночь – по настоящему глубокая, даже не шушукался никто. Всех разогнала по палаткам и шатрам усталость и ливень. А его, Лионеля, ливень наоборот взбодрил. Именно поэтому он заметил какую-то грустно горящую свечку в его главном шатре и мелькнувшую в нем тень. Недоуменно он моргнул и вскинул одну бровь, хоть никто и не мог оценить этого жеста. Захотелось устроить склоку. Такую вот, славную, базарную, по сути, мало чем отличающуюся от славной драки.
Страшно признаваться самому - с каким воодушевлением он крался к шатру – быстро и бесшумно даже по хлюпающей грязи и в сапогах так и не зашнурованных. Если там, в его, мать его, шатре решили уединиться какие-то незадачливые любовники, то Лионель просто пошел бы спать, ехидно улыбаясь новой сплетне. Но если там эшфордский воришка… уф, какой же Лионель ублюдок, если это его веселило настолько сильно.
Полог входа в шатер был опущен, но не зашнурован и чуть раскачивался на порывах ветра сквозь ливень. А внутри казалось, что никого и не было вовсе. Ну да, одинокая свечка тихонько стекала в медный подсвечник (конечно же, с держателем в форме головы оленя). Лионель подумал уж, что всё. Это бесславный конец его пропитой головы – видеть блуждающие тени там, где их вовсе нет. Скоро начнет пугливо озираться и денно и нощно пересчитывать мешки с зерном, как вдруг тревожные мысли развеяло шевеление где-то в глубине шатра и от радости, что все же он не совсем ебнулся, Лионель нырнул внутрь.
Воришка даже не дернулся. Значит не воришка, рассудил Лионель здраво. Какой-то лорденок сидел в удобном кресле, привезенном Баратеонами. Едва ли не лежал, закутанный в плащ. Лионель, так же здраво, рассудил, что такая наглость достойна уважения. Лорденыш одарил его взглядом то ли сонных, то ли пропитых, то ли вообще зареванных, как у ребенка, глаз, спокойно кивнул. Так же спокойно из его плаща-одеяла вынырнула бледная рука, долила себе в чарку вина и он, не вставая, изящно подтянул ее к себе, прихлебывая лионельское вино. Лионеля так перекосило, что аж распирало весельем и задорным скандалом.
- Доброй ночи, - проговорил он слаще вина и, не отказывая себе в том, чтоб подбочениться, опереться о спинку деревянного стула.
- Доброй? Ну, как скажете, - хмыкнул молодой человек с усмешкой. За пологами шатра бушевал дождь.
Лионель взял эту тлеющую свечку почти не глядя, на ходу. Подтянул к себе еще подсвечник. Сыроватый, но пара свечей зажглась, озаряя его козлиную физиономию и личико этого ночного гостя, который тут же зажмурился от света с таким знакомым Лионелю мучением и шипением.
- Ай-ай-ай, - процокал Лионель себе под нос с таким удовольствием.
Он подтянул к себе, помимо подсвечника, еще и стул, садясь напротив. Чему молодой человек был явно не рад – поджал губы, но смотрел все так же в упор, по-тупому, дескать, неприятно, но ладно уж, сиди. Такую наглость Лионель хотел горстями жрать, особенно на турнирах, особенно, спешивая таких копьями и жесткими ударами.
- Что-то я вас не припомню на турнире, милый друг, - хмыкнул Лионель, закидывая себе в рот то, что не убрали с вечера – какую-то уже отсыревшую репу, но ему было так начхать на это сейчас.
- Меня там и не было, - спокойно ответил этот гаденыш, пожимая плечиками под этим несуразным плащом-палаткой.
«Раз такой наглый, значит кто-то знатный» - кивнул своим мыслям Лионель, когда парниша потянулся еще налить себе чужого вина и ведь налил! Дрожащими руками, но не проронил ни капли, настоящее мастерство. Его Лионель оценил по достоинству – как только последняя капля из глиняного кувшина утекла в чарку, он довольно свиснул ее прямо из под носа лорденыша и жадно выпил сразу половину. Парень посмотрел на него, с каким-то даже хищным прищуром, с проблесками власти, а Лионель довольный вытер мокрое от вина вокруг рта своей рукой и рубахой.
- И в шатре я вас своем не помню.
- Я припозднился на турнир.
Теперь он отвечал Лионелю не так спокойно-равнодушно, а тоже ехидно. Правда, настолько ехидно, насколько ему мог позволить его горемычный вид – влага на лице, не то дождь, не то пот, красные глаза, всклоченные пшеничные волосы… но за старание Лионель бы дал ему пряник.
Опознавательных знаков на нем, конечно же, тоже не было. Конечно, Лионелька, гадай сам, чьих к тебе пожаловали? Тебя ведь еще, конечно же, не задрали до резей в глазах эти гербы родов побольше и поменьше. Ланнистерский выблядок что ли? Странненький тогда. У них самих шатер не хуже. Нет, то есть, конечно, у Лионеля самый прекрасный шатер в мире, если мир ограничить этой луговой дырой. Но все же и у Ланнистеров, что, зря, что ли золотые шахты есть?
- И решили наверстать упущенное у меня? - Лионель почти ласково улыбнулся.
На удивление, юноша улыбнулся и ему, снова передернув плечиками под плащом. Тьху, хоть иди и голоси на весь Эшфорд – великие дома Вестероса, кто мальчонку потерял? Тиреллы ведь не приезжали, хотя похож на цветочника.
- Я шел до замка, - мягко, слишком мягко для такой наглости проговорил тот. – Но… сами понимаете, дождь, скверное настроение… свернул к вам.
- Понимаю. Разумеется, понимаю, - энергично закивал Лионель, улыбаясь так радушно, что только полный идиот не заметил бы в улыбочке нечто зловещее. Он потянулся через стол, похлопал юношу по плечу, все так же кивая. Наклонился ближе, рискуя поджечь свою рубашку о свечи – а в пекло, все равно сырость такая, ничего не подожжется! – И я буду так рад спешить ваш зад с коня, мой дорогой друг.
Юноша не поежился от ухищрений Лионеля. Сначала он смотрел внятно, даже усмехался чему-то себе под нос, а потом снова – как в пустоту и словно эта пустота его затягивала.
- Не будет завтра, - категорично заявил он, с уверенностью. К чести юноши было бы сказать, что с уверенностью спокойной, взвешенной, но это было не так – того снова прошибла дрожь и он снова стиснул края плаща, стягивая себя им как в кокон. Лионель окончательно потерялся. – Не будет ни завтра, ни послезавтра. …ну, доброй ночи.
И Лионель настолько ничего не понял, что решил не связываться с этим юродивым. Все же, пострадали лишь жалкие капли вина на дне кувшина, пес с ними.
Но потом, конечно, пострадало его самолюбие к собственному уму и смекалке, когда Лионель, стягивал в своей палатке сапоги, с прилипшими к ним комьями грязи, влезал в постель обратно, и как понял – глаза то у паршивца были лиловые!