Work Text:
Алекс залпом допил третий за утро стакан ледяного сока. Апельсиновый кончился ещё на первом — не забыть купить, — пришлось переключиться на ананасовый. От кофе его бы гарантированно затошнило, а засыпать было уже слишком поздно и почти неприлично: настенные часы показывали восемь тринадцать вторые сутки подряд, потому что в них забыли заменить батарейки, а на запястье горела издевательская шестёрка. Бромелайн разъедал губы.
Алекс не был уверен, сколько часов он спал сегодня и спал ли вообще — если прислушиваться к ощущениям собственного тела, нет: только дрейфовал на грани бодрствования, пока обезболивающее наконец не отключило Марка. Тогда он осторожно, стараясь не разбудить брата, выбрался из постели и ушёл к себе, чтобы пролежать остаток ночи, глядя в потолок. Алекс, если честно, предпочёл бы этому ещё одну истерику, которая бы его хорошенько измотала, выжала и позволила заснуть без задних ног, но чуда не случилось — лимит чудес, предназначенных им обоим, обычно расходовал Марк.
Алекс не возражал. Если брат спал — спокойно и без кошмаров — он был готов потерпеть и головную боль, и ананасовый сок.
Вчера Мадрид накрыло холодным фронтом: Алекс прочитал это сначала на лице Марка за завтраком, а потом увидел в погодном виджете. Синоптики обещали сильный дождь и грозу. Алекс уже давно научился определять погоду по микровыражениям лица брата, движениям губ и незаметным жестам — а зимой двадцать второго довёл этот навык до пугающего совершенства. Марк иногда посмеивался, что у них теперь был вариант чем заняться, если гонки вдруг наскучат. Алекс в ответ улыбался, стараясь не выглядеть как идущий на эшафот висельник, и молча подавал таблетки и стакан с водой.
Но вчера Марк про смену профессии не шутил. Вчера Марк не шутил вообще, и на его лице читалась знакомая обречённость, которую Алекс надеялся не увидеть там больше никогда. Завтрак прошёл в тишине — её можно было бы очень пошло назвать гробовой, но Алекс думать о смерти был готов в единственном контексте: возможно, если бы он убил Беццекки, его бы оправдал суд.
В Италии за убийство давали двадцать один год, в Испании — от десяти до пятнадцати лет.
Марк уверял, что Беццекки извинился за всё, причём не один раз. Да и сам Алекс заметил насколько пришибленным тот выглядел, когда они столкнулись в медицинском центре — «боялся смерти от руки моего очень злого младшего брата», заговорщическим шёпотом сообщил Марк. Алекс тогда посмеялся. А теперь он жалел, что не оправдал эти опасения прямо на месте — извинения имели значение для прессы и для совести самого Беццекки, но они не сращивали сломанные кости и не заживляли повреждённые связки.
Алекс старался даже не допускать мысли о том, что всё может вернуться к исходной точке — к тем месяцам двадцать второго, которые он надеялся забыть как кошмарный сон, — это значило бы, что стабильная и спокойная жизнь, которую они заново выстраивали по кирпичику, всё это время была карточным домиком, готовым рухнуть в любую минуту. Страх снова грыз внутренности: сейчас сильнее, чем тогда, потому что теперь-то Алекс знал, как всё могло повернуться, и это знание оптимизма не добавляло.
Он мог бы рассказать об этом своему психотерапевту, но из них двоих к психотерапевту ходил только Марк — Алекс настоял, а у брата не хватило то ли напора, то ли прозорливости, чтобы разыграть карту уно реверс. Алекс не мог его за это винить, потому что в двадцать втором планом минимум для Марка было не остаться без руки и сохранить карьеру, и спокойный сон Алекса в список целей вписывался постольку-поскольку.
Мария выглядела как Миранда Пристли, но без сучьего характера, и перед ней почему-то всегда хотелось извиниться за разбитое окно и забытое домашнее задание. А ещё она казалась достаточно профессиональной, чтоб между врачебной тайной и порцией сочных сплетен выбрать первое. Не просто казалась, была — её номер Алекс выцепил у каких-то знакомых знакомых, которые её порекомендовали: «как хорошего наркодилера», вежливо пошутила Мария, когда они созванивались по поводу первого приёма, и Алексу от этой шутки стало почти физически дурно.
Ему Мария сразу не понравилась — проницательные взгляды, которые она бросала на Алекса каждый раз, когда он забирал Марка с сеансов, установлению тёплых отношений вообще не способствовали. Ощущение, что тёмные глаза за стеклами очков-половинок уже отпрепарировали и его тоже и методично разложили на коды по МКБ, было слишком осязаемым — Алекс не знал, что успел про него наговорить Марк, а что Мария заметила сама. И не горел желанием узнавать, потому что для этого пришлось бы заводить с ней диалог намного длиннее их привычного вежливого смолтока. Абсолютно контрпродуктивный: «прошу прощения, я не разглашаю содержание бесед с пациентами посторонним».
Алекс посторонним не был — за время восстановления они с Марком срослись в единую нервную систему, в одного человека, порой раскиданного по разным концами света, но чутьё подсказывало, что такое психотерапевту лучше не говорить. Мария, в конце концов, была профессионалом, а что такое созависимость и тревожность, Алекс знал и без неё — его пока ещё не забанили в Гугле.
Гугл давал определения из медицинских статей со всего интернета, ИИ-ассистент подсовывал советы оттуда же: такие выверенно-стерильные, что Алексу хотелось блевать. Иногда, из чистого спортивного интереса, он начинал с ассистентом спорить — тот быстро тушевался и соглашался со всем, так что это было ужасно неинтересно: в прошлый раз ИИ извинился и порекомендовал Алексу дыхательные упражнения от тревоги едва ли не вторым же сообщением. Алекс в ответ порекомендовал ему пойти нахер. Легче не стало.
Если бы дыхательные упражнения от тревоги реально помогали от этой самой тревоги, Алекс стал бы сверхчеловеком ещё в двадцать втором. И послушно дышал бы квадратом, трапецией и шестиугольником сколько потребуется, если бы это избавило его от парализующего страха за брата, который в очередной раз решил попробовать своё тело на прочность.
Алекс поставил стакан из-под сока в раковину и включил воду. Мелкие брызги отрезвляющим холодом обожгли кожу, заставляя взбодриться — сейчас, когда действие лекарств Марка заканчивалось, а за окном по новой собирались тёмно-серые тучи, ему просто нельзя было засыпать. Мария могла бы назвать это: невротическим самопожертвованием, гиперопекой, патологической конфлюэнцией — когда соберёшь все, надо кричать «бинго»? Зная её, Алексу за это «бинго» наверняка полагался скидочный купон на первый сеанс, на котором все его нездоровые привязанности отпрепарировали бы с не менее нездоровым рвением. Хорошо, что они с Марией не разговаривали.
Алекс сунул руки, сложенные лодочкой, под струю холодной воды и плеснул немного себе в лицо, чтобы прогнать подступающую усталость. Хоть кто-то из них с Марком должен был сохранять ясный рассудок: брат от сильных обезболивающих становился молчаливым, сонным и мягким — как вялые, разваренные овощи. Именно поэтому Марк старался держаться до последнего: принимал горячий душ, говорил неестественно бодрым голосом и в один момент замирал в кресле или на диване в якобы непринуждённой позе, чтобы не выдать себя каким-нибудь неестественно скованным движением. Алекс слишком хорошо знал эти уловки — как трюки из засмотренной до дыр бондианы — и слишком хорошо знал, что за ними скрывается на самом деле. Это не было попыткой наказать себя за ошибку или поиграть в стоика — Марк сам однажды признался Алексу, что больше всего боялся потери контроля и тумана в голове, который неизменно приносили с собой лекарства. Признался, а на следующий день сделал вид, что ничего не было, и Алекс ему подыграл — к сожалению или к счастью, они знали друг друга как облупленных и без всяких ненужных исповедей.
Вчера, когда первые капли дождя забарабанили по крыше, Марк включил Остров собак и целый час упорно делал вид, что расчувствовался из-за мультфильма. Алекс даже не попытался притвориться, что поверил — просто молча принёс таблетки и молча же лежал рядом, пока Марк не заснул под самые финальные титры, прижимаясь спиной к груди Алекса.
Алекс бы с радостью отключился на соседней подушке — помешал иррациональный страх за Марка, снова схвативший за горло. Пришлось довольствоваться урывками неглубокого сна, от которых было легко отряхнуться, чтобы убедиться: брат рядом и почти в порядке. Но после того, как Марк начал разговаривать, Алексу даже задремать ни разу не удалось. Конечно, он читал, что такое могло случиться из-за лекарств: некоторые сильные анальгетики подавляли фазу медленного сна, заставляя мозг сразу переходить к быстрому, а Марк и без всякой дополнительной химии бывал болтлив по ночам.
Каждый раз это ощущалось немного жутковато, странно и некомфортно, но не критично — за тридцать лет у Алекса было достаточно времени, чтобы привыкнуть к тому, что брат разговаривал во сне. В детстве он даже специально выбирался из постели по ночам и во все уши слушал Марка, надеясь понять, что тому сниться. Но по коротким обрывкам фраз угадать почти никогда не получалось.
И лучше бы не получалось вообще никогда — вчера с губ Марка сорвалось такое жалкое и надтреснутое «Вале!», что Алексу, кажется, физически поплохело. Как будто его последовательно окатили холодной водой, шарахнули током и во всей силы ударили в солнечное сплетение. Брат позвал снова, и Алекс постарался максимально осторожно выбраться из его постели, почувствовав себя третьим лишним в этом странном диалоге, один из участников которого спал, а другой не присутствовал вовсе.
Марк пролепетал что-то — очевидно, не предназначенное для чужих ушей, — и дёрнулся во сне. Вообще-то его личная жизнь Алекса никаким боком не касалась: Алекс был всего лишь странным, а не контрол-фриком, но Валентино Росси заслуживал отдельного обсуждения. И, по мнению трёх совершенно объективных анонимных респондентов, смертной казни и мучений на всех кругах ада поочерёдно.
Валентино Росси был не просто мерзким бывшим Марка, которого можно было разочек обложить гнуснейшими словами за бутылкой пива и успокоиться. Он был мудаком — мудаком системообразующим, эталонным, из тех, кто сначала приручает тебя своей лучезарной божественностью, а потом с холодным любопытством энтомолога наблюдает, как ты захлёбываешься собственной преданностью.
Алекс часто ловил себя на мысли, что если бы Росси на память о себе оставил Марку какое-нибудь банальное ЗППП, жизнь была бы в разы проще: его бы спокойно вытравил из организма брата курс антибиотиков. Но Валентино был раз в двести хуже любого ЗППП — он вгрызся Марку под хребет и сплел там гнездо из его же собственных детских восторгов и надежд: Росси занимался психологической вивисекцией с такой садистской виртуозностью, что брат до сих пор, годы спустя, не был чист от этой дряни.
Алексу хотелось выть. Ненавидеть Валентино Росси для него было так же естественно, как дышать: иногда он открывал уголовный кодекс Италии — как меню в знакомом и любимом ресторане, и с упоением выбирал. Убийство — двадцать один год, киллер — четырнадцать лет, особая жестокость, яд или пытки — пожизненное, убийство родственника — от двадцати четырёх лет. Вообще, Алекс скорее откусил бы себе язык, чем признал Росси хотя бы потенциальным родственником, но Марк слишком редко чистил историю поиска в Гугле, а Алекс иногда пользовался его техникой. Глупо было отрицать очевидное.
В Испании, кстати, однополые браки легализовали в две тысячи пятом году. Просто интересный факт.
А в Италии их так и не признали, потому что католики запретили, это нагуглил уже сам Алекс. Возможно, католики воевали не в ту сторону, и запретить им следовало не однополые браки, а одного единственного ricchione. Да, Алекс был бы отвратительным Папой Римским. Нет, он не искал в интернете итальянские слюры специально для Росси. Много чести.
За окном уже поднимался ветер — предвестник скорой грозы. Алекс закрыл кран, сделал несколько глубоких вдохов без счёта и убрал стакан на сушилку. Нужно было вывести Стича и Ширу на прогулку и вернуться до начала ливня. Собаки, почуяв движение, уже скреблись в прихожей и настойчиво требовали хозяйского внимания. Алекс привычно застегнул на них шлейки и натянул ветровку, стараясь не шуметь. Входная дверь, тихонько щелкнув, выпустила всех троих в серый утренний полумрак: дождь ещё не начался, но воздух уже был тяжелым от озона и тишины.
Теперь у Алекса было совсем немного времени — минут пятнадцать, — чтобы просто подышать, прежде чем небо окончательно рухнет на землю.